Чтение онлайн

– Тем не менее он был согласен, – сказала Алиенора. – Только папа связал нас заново и отказался расторгать брак, сентиментальный старый дурак. Он заставил нас разделить постель и пообещал Людовику сына. – Она прижала ладонь к животу и выдохнула облачко белого пара.

– Но если бы ты получила развод, что тогда? – не отставала Петронилла. – Что бы ты делала? Все равно не обрела бы свободы – одинокая женщина, без наследника, но еще молодая, чтобы родить нескольких детей. Тебя обязательно кто-нибудь завоевал бы. Рауль сказал, что ты поступаешь так же глупо, как и Людовик.

– Твой супруг, как видно, высказывается часто и не скупится на слова, а ты воспринимаешь любое его высказывание за истину, – отрезала Алиенора. – Рауль ничего не знает о моей ситуации. Я не делюсь с ним своими планами и имею на то основания.

Петронилла гневно сверкнула глазами:

– Он всю жизнь верен Людовику.

– Но я не сомневаюсь, что он прилежно прикрывал все ходы и выходы. Да и кто такой Рауль, чтобы говорить о глупости, с его-то репутацией? Довольно! Я не стану с тобою спорить.

Дети, убежавшие вперед, радовались снегу. Маленькая Мария поскользнулась на полоске льда и со всего маху упала. У нее задрожала нижняя губка, и она начала подвывать. Ее кузина Изабелла подняла девочку с земли, но малышка кинулась не к матери, а к Петронилле.

– Тихо, моя дорогая, тихо, – приговаривала Петронилла, наклоняясь, чтобы погладить щечку Марии теплой от нагретого камня рукой. – Это пустяки, небольшая царапина. Не стоит плакать. – Она обняла Марию и поцеловала.

Алиенора наблюдала за этой сценой, чувствуя пустоту.

– Идем, – коротко бросила она, поворачиваясь к садовым воротам. – Пора в дом, а то становится холодно.

Неделю спустя зимним вечером, когда колючий мороз все еще испытывал терпение людей, Людовик сидел в своих покоях Большой башни. Ужин подошел к концу, зажглись свечи, все отдыхали. Впервые за долгое время Людовик не молился, а беседовал со своими домочадцами. Также впервые рядом с ним не было Тьерри де Галерана – тот уехал по делам в свои владения. Потому царила спокойная атмосфера.

Возле камина дети придворных играли в простую игру – кости, – то и дело оглашая зал короткими возгласами. Совсем скоро их должны были уложить спать, няни строго за ними следили. Сын Рауля, его тезка, играл слишком азартно, и кости, отскочив от столика, закатились под раскладной стол, за которым сидели взрослые. Маленькая Мария полезла туда, но выдала себя писком, поскольку собака приняла ее поступок за приглашение полизать ей лицо.

Рауль подозвал пса к ноге и заглянул под стол.

– Что ты делаешь, дитя? – строго спросил он.

– Ищу кубики, сир, – пролепетала она, протягивая кости на ладошке.

– Так, выходит, ты за нами не шпионила? – Рауль подавил улыбку.

Его слова вызвали напряженную паузу в разговоре взрослых, а Мария серьезно посмотрела на него:

– Что такое шпионить, сир?

– Слушать, что говорят люди, но так, чтобы они не догадались, что ты слушаешь, а затем сообщить услышанное другим людям. Если повезет, они заплатят тебе за сведения.

Девочка продолжала внимательно на него смотреть.

– Это называется лгать, – сказала она.

Плечи Рауля затряслись от сдавленного смеха.

– Наверное, ты права. Просто запомни, что любые сведения могут принести прибыль.

Он коротко улыбнулся Алиеноре, выпрямился и пошел к детям, чтобы продемонстрировать им один из своих трюков в кости. Людовик покачал головой и насмешливо фыркнул, бросив: «Глупец».

– Однако знающий глупец.

Алиенора смотрела, как Рауль наклонился над столиком, исполнив трюк с исчезновением одного кубика. Мария прислонилась к его ноге, словно котенок, напившийся молока, и он погладил ее по головке.

Алиенора потупилась, понимая, что должна все сказать. Та улыбка Рауля послужила предостережением.

– Людовик, – начала она, – я ношу ребенка. Ты еще раз будешь отцом.

Он на мгновение окаменел, а затем его лицо отразило эмоции.

– В самом деле? – воскликнул он. – Ты говоришь правду?

Алиенора кивнула, стиснув зубы. Ей хотелось расплакаться, но не от радости.

– Да, я говорю правду, – ответила она.

Людовик взял ее руки в свои и наклонился, чтобы поцеловать в лоб.

– Это самая величайшая новость, какую ты могла бы мне сообщить! Папа оказался прав и мудр. Это действительно новый этап. Я буду защищать тебя, заботиться о тебе. – Он раздулся от важности. – Завтра я пошлю за самыми лучшими лекарями в стране. У тебя и твоего ребенка будет все. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы вы чувствовали себя в безопасности.

Алиенора пыталась улыбнуться, но не смогла, поскольку поняла, что отныне начнется ее заточение. Она уже сейчас с трудом дышала.

Если зима была длинной и суровой, то раннее лето 1150 года оказалось достаточно жарким, чтобы облупить краску со ставен и покореженных дверей, заставив потрескаться рассохшуюся древесину. Даже в верхних покоях Большой башни, с распахнутыми ставнями и стенами из толстого прохладного камня, воздух был жаркий и душный. Во время родовых схваток Алиенору только и охлаждал что выступавший пот.

Повитухи успокаивали ее, мол, все идет хорошо, как надо, но часы уходили, а боль не отступала. Алиенора невольно вспомнила роды мертвого младенца по дороге из Антиохии, и в ее душе заново всколыхнулся весь тот ужас, гнев и горе. Те чувства никогда и не покидали ее, навалившись с новой силой, пока она старалась вытолкнуть из утробы дитя и освободиться от бремени.

Наступили последние мгновения мучений, последнее усилие, и ребенок родился, розовый, мокренький, живой, и огласил неподвижный воздух в комнате громким криком. Помощницы притихли, и радостное ожидание на лицах сменилось безучастным выражением; они лишь обменивались косыми взглядами.