Чтение онлайн

Он никогда не уставал изумляться тому, что мог серьезно предполагать, будто влюблен в нее. Она была хорошенькой, миниатюрной и по-своему чувствительной. У нее были коричневые, абсолютно прямые волосы до плеч; они походили на нитки. Ее компактная фигурка была в высшей степени чувственной. Ее цвет был голубовато-розовый. Она принадлежала к тем женщинам, которым на улице Уайлд не стал бы смотреть вслед. Они познакомились, потому что ее отец попросил Джона Балвера построить для него лодку. Гарольд Кирби был человеком из Сити, заседал в нескольких советах директоров и не вполне одобрял плебейские интересы своей дочери. Она постоянно болталась в Лаймингтоне, пока закладывали киль, и Балвер решил, что Уайлд — подходящая фигура, чтобы заставить ее изменить интересы. Уайлд пригласил ее на ужин.

Это было полгода назад, вскоре после того джорджтаунского дела, когда он впервые почувствовал неуверенность в себе. Джоселин заворожила его с самого начала, потому что была совершенно безразлична к нему как к Уайлду. Она жила своей собственной жизнью, и он случайно оказался рядом. Когда потом он привез ее сюда, она, пока он смешивал коктейли, разделась и легла в постель без всякого намека на кокетство. Она считала, что если мужчина ей симпатичен, то самым лучшим проявлением дружелюбия будет переспать с ним. Но он думал, что с той ночи она больше не спала ни с кем другим.

Джоселин надула губки, и он поцеловал их, а потом вставил в них сигарету и зажег ее.

— Вода еще горячая?

Джоселин кивнула и передала ему мыло. Он сел напротив нее, вода ласкала ему плечи. Она была угрозой для безопасности, в том смысле, в каком любая женщина или любой мужчина, с которыми Уайлд позволял себе слишком сблизиться, были угрозой для безопасности. И все же за полгода его сомнения рассеялись. Он был другом, с которым ей нравилось спать, есть, разговаривать, гулять, кататься на машине и вместе пить коктейли. Они никогда не говорили о чем-то, имеющем более глубокий смысл.

Джоселин встала, расплескивая воду. Уайлд прошел за ней в холл. Она стояла перед коктейль-баром, отмеряя водку, а вода стекала у нее по бедрам. С проигрывателя доносилась «Нитка жемчуга». Она включила смеситель и нырнула в объятия Уайлда. Положила голову ему на грудь. Он потянулся через нее, чтобы выключить смеситель и наполнить два ледяных коктейльных бокала. Она поежилась, отпив напиток.

— Ты голоден?

— Уже нет.

Шторы были закрыты, и в комнате царил полумрак. Зазвенел будильник. Уайлд протянул руку, хлопнул по столу, но ничего не обнаружил. Часы стояли с другой стороны.

Звонки прекратились Он перекатился и нашел Джоселин. Она уже проснулась, одновременно расслабленная и настороженная. Она мало говорила и постоянно хотела его; он думал, что большего просить от женщины невозможно. Ее сила удивляла и радовала. Зубки у нее были острые, а ноготки длинные. Она была комком сконцентрированной страсти, восхитительно сконструированной живой проволокой.

Джоселин откинула одеяло, потянулась и подошла к окну. Раздвинула шторы, и на долгое мгновение ее силуэт застыл на фоне внезапно яркого света. Уайлд вздохнул. Снова было утро. Среда, 20 октября. Он наблюдал, как Джоселин пересекала комнату и открывала дверь в холл. Пока она примет душ, кофе будет готов; он будет черным и очень сладким. Возможно, настоящая причина, почему Джоселин стала так важна для него, заключалась в том, что она потрудилась узнать, что именно ему нравится и что не нравится, и заботилась о том, чтобы он получал то, что любит, при первой возможности.

Уайлд положил руки под голову и задремал, а потом проснулся и увидел, как она идет к нему, бесшумно ступая босыми ногами по ковру. Солнечный свет заливал комнату, подчеркивая тени на ее теле, на шее, на груди и в паху. Она поставила чашки на столик около кровати, и он обвил рукой ее талию и потянул на себя. Она была еще теплой от горячего душа.

— У меня только полчаса, — сказала она. — Будильник звонил целую вечность.

— Когда-нибудь я разберу его на части.

— Почему ты так его ненавидишь? — Она отодвинула его руки и села.

— Отслужив в армии, я устроился в Сити. Нашел работу в офисе. Это самая низкая форма человеческого существования. Мою жизнь определяли звонки. Почти как сейчас твою.

Джоселин села за туалетный столик и начала расчесывать волосы. Ей нравилось это занятие, и она каждое утро с удовольствием сто раз проводила щеткой по волосам.

— Как тебе удалось спастись?

— Благодаря дружественным северным корейцам. Я снова надел форму, не успев даже сказать «сэр».

— Теперь не модно служить в армии с удовольствием. — Джоселин оделась быстро и собранно. Она была стенографисткой, и Уайлд думал, что должно быть очень хорошей стенографисткой. Она никогда не возилась с крючками или «молниями», потому что первым же движением ставила пальцы куда следует.

— Я не считаю себя модным человеком. Кроме того, в армии хорошо служить только во время войны. Хотя после Кореи я так и не смог заставить себя вернуться в офис.

— Мудрый человек. — Джоселин села рядом с ним, чтобы надеть туфли. Вытянула ногу и поправила чулок.

— Так расскажи мне, как ты провела эти три недели?

— М -м… Я бродила по магазинам. Знала, что тебе это будет неинтересно. И нашла, что тебе купить на день рождения.

— Что?

— Разве ты не любишь сюрпризы?

— Нет, — сказал Уайлд.

— Ну, это «ню». У нее длинные рыжие волосы, и она лежит на постели…

— Покажи.

Она растянулась на кровати, одна рука откинута в сторону, одна нога поднята.

— Вот так. Только обнаженная, понимаешь.

— Я предпочитаю, чтобы мои «ню» умели двигаться.

— Ну, ты можешь повесить ее над окном, чтобы рассматривать, когда лежишь в постели.

— Неплохая мысль. Похоже, ты была действительно очень занята.

— А еще я ходила в прошлую субботу на коктейли к Пенвиллам. Ее ты помнишь?

— Маленького роста, ноги хорошие, груди нет.

— Да. Может быть, пригласим их сюда как-нибудь выпить.

— Когда?

Джоселин встала и оправила юбку.

— Как насчет понедельника? Двадцать пятого. Мы есть сегодня не будем?

Уайлд пошел за ней в кухню. Ему пришло в голову, что он готов свалять такого дурака, что любой бы присвистнул, а не только Кэннинг. Да и сам он был едва ли не в шоке. Но продолжать, когда работа занимала мысли лишь наполовину, было бессмысленно. Питер Рэйвенспур совсем недолго мешкал, не говоря уж о том, что своей жизнью он обязан Стерну. Джон Балвер тоже ушел, как только осознал, что утрачивает остроту. Понять, что начинаешь утрачивать мастерство, и отнестись к происходящему разумно — это существенная часть искусства выжить в их профессии. Он задумался, стал ли терять остроту из-за появления Джоселин, или же все началось еще до нее, а она была не больше чем поводом.