Я помню себя очень маленьким.В нашем доме, где крашеный пол,Словно в поле цветочек аленький,Мой младенческий крик расцвел.И качала меня мать в колыбели,И про звезды мне пела она,И плыла колыбель, и звезды звенелиПо волнам голубого сна.И одна из тех звезд нечаянноМне однажды упала на грудьИ, горя в моем сердце пламенем,Повела меня в дальний путь.
В невеселом городе Тавризе,Где сады, сады, сады,Полюбил я лирику ХафизаИ простую мудрость Саади.По базарам шумным я толкался,На коврах курил ли в чайхане,Саади седой со мной встречался,За кальяном улыбался мне.И о чем-то издавна понятномГоворил мне добрый Саади:— Не горюй, мой друг, о невозвратном,Радуйся тому, что впереди!И пьянился чистый дым кальяна,Слышно было, как века текли,Осыпались розы ГюлистанаИ еще роскошнее цвели.А когда кругом синели крыши,Затихал базарами Тавриз,Мнилось мне, листву садов колыша,Звал свою любимую Хафиз.И всю ночь в сплошном самозабвеньеПреданные розам соловьиБульканьем, и щелканьем, и пеньемСыпали признания свои.
2
В 1925–1926 гг. Санников путешествовал по Закавказью и Персии (Ирану). Тавриз — город в Иране. Иолдаш — по-тюркски — товарищ.
1925
В КОВРОВОЙ МАСТЕРСКОЙ
Высоки большие пяльцы,В долгой песне мало слов,И болят и ноют пальцыОт бесчисленных узлов.Тонкой вязью песня вьется,Голос мастера певуч.Через крышу пыльно бьетсяОдурелый солнца луч.Сколько ткать еще осталось,Мой товарищ — иолдаш?Вся-то жизнь твоя — усталость,Корка сыру и лаваш.День за днем — узлы да слезы,Шелест ниток, шелест слов.Твой ковер в роскошных розах,Жизнь — в уколах от шипов.
1925
ПОДРАЖАНИЕ ПЕРСИДСКОМУ
Не буду пьянствовать — сказалТебе вчера я в час рассветаИ вдребезги разбил бокалВ знак нерушимости обета.Но мы расстались, моя Джемиле,И, твой восторженный поэт,В кругу приятелей разбил яОдним бокалом свой обет.
1925
«У меня всего одна любимая…»
У меня всего одна любимая,Но и та теперь мне не нужна.Догорай же, песня лебединая,Пропадай, зеленая весна.Пропадай, веселая, цветистая,Безрассудной страсти полоса.О тебе, любовь, я пел неистовоЗа персидские твои глаза.Ничего не видел, кроме Персии,Целый год я был невольник твой;А теперь опять заплачу песнямиНад своей суровой стороной…Догорай же, песня лебединая.Я проснулся от хмельного сна.У меня всего одна любимая,Но и та теперь мне не нужна.
От толчеи и гула гавани,От постоянства тихой сушиВчера мы оторвались в плаванье,Чтоб-океан всем сердцем слушать.Дружить с ветрами, с неизвестностью,Любить покой живой лазуриИ, отличаясь полной трезвостью,Одолевать в Бискайском бури.И снова плыть по глади зыблемой,Встречать и штормы и туманы.Мы все — сыны эпохи вздыбленнойИ по призванью капитаны.
3
В 1926 г. Санников вместе с А. С. Новиковым-Прибоем плавал вокруг Европы. Алхесирас — город в Испании рядом с Гибралтаром.
1926
«За бортовым кипеньем шторма…»
За бортовым кипеньем штормаМне не забыть ночной парад —Вокзал в огнях и у платформыШеренгой поезд на парах,Ее встревоженную нежность,Тугое упоенье рук,Приказ звонков и марш железныйВ вагоне скорого на юг.Она — на юг, в сады магнолий,А я — в бессонницу морей,Чтобы развеять чувство болиИ потопить тоску о ней….Какое торжество разлива,Какой невиданный простор!Мятутся волны и ретивоСо мной вступают в разговор.Как бы заламывая руки,Пружинясь грудью на меня,Они отчаянье разлукиНапрасно силятся унять.Напрасно бьются и качают,Вскипают буйно под винтом —Им не унять моей печалиО днях рассыпанных, о томПараде ночи освещенной,О марше поезда, о ней…Она — на юг, в сады магнолий,А я — в бессонницу морей.
1926
В СЕВЕРНОМ МОРЕ
Я не знаю, не знаю наверное,Почему я охвачен тревогой.Разошлось, разгулялось Северное,Так и хлещет волною широкой.И грохочет пальбою пушечной,Вспоминая недавние были:Как на бой, при огнях потушенных,По ночам крейсера выходили;Как под вымпелами БританииОт германских подводных лодокБроненосцы, смертельно раненные,Всеми трюмами пили воду.И, во тьме надрываясь зовами,Под неистовый вопль матросов,Вдруг проваливались, багровые,Прямо вглубь накрененным носом…Не по жертвам ли войн нескончаемых,Человечеству в укоризну,Сокрушается море в отчаяньеИ справляет суровую тризну?
1926
ТУМАН В ЛА-МАНШЕ
Приполз неслышно по водеСедой, на облака похожий.Истлело солнце в духоте,И путь дальнейший невозможен.По карте — рядом берега,На рифы напороться впору.Грянь, ветер, в эти облакаИ распахни, открой просторы.И распахни, разбей, развей,Пусть лучше шквал, и шторм, и качка,Чем эта тягостная спячкаВ Ла-Манше между двух морей.
1926
ВСТУПИЛИ В ОКЕАН
Шумит, колышется могучий.Он по размаху нам сродни.Но как томительно тягучиНа корабле пустые дни.О всем успеешь передуматьИ пережить, вторгаясь в даль,Мечты и чаянья КолумбаИ Чайльд-Гарольдову печаль.О суше встрепенешься болью,И, задымленные слегка,Из одичалого раздольяНа миг возникнут берега,Событий памятные числаИ ложный блеск пройденных стран.И снова предо мной лучитсяШирокой зыбью океан.Белеют облака в лазури,И вдруг, откуда ни возьмись,Нагрянет шквал — предвестник бури,И вот уже померкла высь,И волны мчатся, закипая,Переходя в крутой галоп,Как будто конница лихаяСо сталью сабель наголо.И мне отрадны перекаты,И этот рев, и гул, и плач,И ветра бурные сонатыНа деревянных струнах мачт.
