Лирика, Санников Григорий Александрович

Лирика

на обложку

Санников Григорий Александрович

Шрифт:

1926

«Вчера ушли из Гибралтара…»

Вчера ушли из Гибралтара. Дышали горы синевой, И от полуденного жара Сияло море за кормой. Такой знакомый и отрадный Белел вдали Алхесирас. На крыши, башни и аркады Я посмотрел в последний раз. Уходит вдаль и этот город, И в сердце почему-то грусть. Прощай, Испания, не скоро Я к берегам твоим вернусь. Другие города и годы На траверсе передо мной… Шумит вода под пароходом, Сияет море за кормой.

1926

НОЧНОЙ ШТОРМ

С вечера круто упал барометр. К ночи на атлантический круг Волны пошли черней и огромней, Громче раскаты, грохот и стук. Что это, заговор? Волны в разгуле, Словно на дыбу корабль ведут. Я на полу, как сраженный пулей, В штурманской рву воротник в бреду. Рядом другие в такой же дичи. Лишь капитан, одолев маету, В рупор на вахту зовет и кличет, Режет и глушит гудками тьму. Отклик не слышен. Команда в жути. Пятеро смыты, а боцман пьян. Мачты ломает, рычит и крутит, И ходит по палубе сам океан.

1927

ШТИЛЬ

Однообразие пустыни, Неодолимая вода. Я заплутался в этой сини, Стремясь к миражным городам. Я позабыл года, и числа, И пестрые названья стран, И только вижу, как лучится, Перегибаясь, океан; Как на его цветном просторе, В томительном бреду лучей, Вдруг затрепещет белый город Красивее страны моей. Столпятся стены, башни, крыши, И я матросов тороплю, Бегу по вантам выше, выше, Чтобы отдать морской салют. Кричу: «Куда, куда вы звали? О, атлантический обман!..» Мой курс — в неведомые дали. Мое жилище — океан.

1927

СИРОККО

По африканским берегам, По берегам крутого зноя В багровом пульсе маяка Вдруг наступают перебои. Глядим — и в несколько минут, Крутясь и мучаясь истошно, Нам с визгом преграждает путь С пустыни ветер невозможный. Он жаром дыбится и вплавь Идет, неистовый и рьяный, И звезды крупные стремглав В его сухом дыханье вянут. Чернеет низкий небосвод, Хватая клотик корабельный, И содрогается пароход, Как в судороге смертельной. И дико, беспокойно мне. Кругом отрава и опасность. И, задыхаясь, слепнут снасти В его невидимом огне. Скорей бы выбиться, уйти На океана круг широкий, Но перекрыты все пути, Повсюду душное сирокко. 1927

ЛУННОЕ СИЯНИЕ

Затих, уснул закат измученный, И вот — вовсю разлив луны, И блещет море многозвучное Червонным золотом волны. Как скрипки зыбкое звучание, Как упоенье тонких струн, На море лунное сияние И колыханье стаи шхун. Я выходил один на палубу И в средиземной тишине Глядел на призрачную, алую Оранжевую зыбь огней. Я вспоминал пески Аравии, Кофейный африканский зной И до утра луны отравою Дышал на палубе ночной. И думал я о дальних гаванях, О промелькнувших маяках, О том, что жизнь, как это плаванье, Заманчива и коротка.

1927

ГОРОД УГЛИЧ [4]

Борису Пильняку

Горяча заката киноварь, Но сейчас я не о ней — Я о лампе керосиновой, Об уездной старине. Пожилую, неприветную, Закоптелую, в пыли, Мне вчера подругу медную Из чулана принесли. За окном соборов зодчество, Город в сумрак отступал. Я над лампой в одиночестве До рассвета горевал. И в бреду вставала молодость: Ночи, зори, петухи, Фитиля крутое золото На мои лилось стихи. В керосиновом сиянии, Молод, прыток и упрям, Я навек бросался в плаванья По развернутым морям. Я по странам неисхоженным, Я по тропикам гулял. Над стихами невозможными И смеялся и рыдал. Помнишь, лампа, время зимнее Ночь. Беспамятство снегов. Девушке с глазами синими Я нашептывал любовь. При огне, огне прикрученном, От избытка чувств и сил, Я ее в потемках, мучая, Упоительно любил. Ты всему была свидетелем, Но однажды, медный друг, Догорела, не заметила, Я уехал поутру… Годы шли крутые, быстрые, В грозах, в битвах, в маете. Вся страна легла под выстрелы Мылась кровью, а затем… Но об этом долго сказывать. Жизнь — эпический роман. И в собранье хлама разного Отнесли тебя в чулан. Под портретом государевым, Возле сваленных икон, Отсияло твое зарево, Схоронился медный звон. И с тобою, незаметная, Отцвела моя весна… Керосиновая, медная, Никому ты не нужна. Нынче всюду электричество. О бессонный друг ночей, Я на память в Исторический Передам тебя музей. Под таким-то черным номером, Керосиновая медь, Обо всем былом, что померло, Обо мне ты будешь петь. Может, кто, задетый заживо, Вспомнит дым далеких лет, Как себя в ночах выхаживал При твоем огне поэт. Горяча заката киноварь, Бредит город стариной И во славе керосиновой Потухает предо мной.

В 1928 г. Санников вместе с Б. А. Пильняком провел лето в Угличе, где и было написано это стихотворение. «Город Углич» печатается по сб. «Красная площадь» (1929). Многие строки в последующих редакциях были изменены, изменено и название, снято посвящение. Последний вариант стихотворения «Прощание с керосиновой лампой» в многотиражных сборниках «Стихотворения и поэмы» (1972) и «Аметистовые реки» (1979).

1928

РАЗДУМЬЕ [5]

Разгул ветров, безумство штормов И штилевых затиший грусть — Весь этот мир, живой, огромный, Разучивал я наизусть. Ходил по северным и южным, И вот опять, как в прошлый год, Ветрам Атлантики послушный, Сажусь на дальний пароход. Куда теперь? На юг иль север? В какой еще водоворот? Я вдоль и поперек измерил Полглобуса земных широт. То с Байроном под парусами Свершал свой безотрадный круг; Нас опалял восток ветрами И обжигал песками юг. То я с Рембо на люке трюма, В беседе дружески простой, Хмелея, пил из звездных рюмок Ночей тропический настой… О штевень гладясь, шли мальштремы, А я, в раздумьях о земле, Туманной жизни теоремы Решал на шатком корабле. Куда ж теперь? В какие воды? Оставим этот пароход Для юных и отменно бодрых, Которым странствовать черед. Полмира пройдено — довольно. Полжизни прожито — пора, Пора предать забаве школьной Морской романтики тетрадь.

В 1929 г. Санников путешествовал по Аравии.

1929

САМУМ [6]

Цвел костер в синеве весны, Лепестками кружились искры, Ободок азиатской луны Над пустынею реял низко. Цветом слез осыпалась джидда На унылую глину дувалов, Шелестела в арыках вода, И с афганской земли задувало.

* * *

Сначала вскричала валторна И трелями медной гортани В пустыне, горячей и черной, Пошла шевелить барханы. Заплакали флажолеты, И, словно тромбоны, гобои, бубны, — На девять баллов ветер — Песчаный джаз-банд Каракумов.

В 1930 г. Санников участвовал в поездке первой бригады писателей по Туркестану (Республикам Средней Азии); в 1934 г. был руководителем второй бригады в Туркмении. Джидда — растение. Дувал — глинобитный забор.

* * *

Ветер грохочет в бубны И, круто повертывая пред нами Песчаную ночь на уступы, Спутанными рядами На север уходит проворно. Кричат в стороне валторны, И над растрепанною пустыней Рассвет появляется синий.

1930

ПОСВЯЩЕНИЕ

Тебе, Бела

Ты, похожая на ночную молнию, Ты, достойная песнопений, Прими пока что неполное Собрание моих сочинений. Прими эти песни, лавою Покрывшие нашу дорогу, С невеселой моею славою И лирическою тревогой, С духотою тропических плаваний, С высотою восточной лазури. Полюбившему дальние гавани Суждены испытанья и бури.

1933

СМЕРТЬ ВЕРБЛЮДА [7]

В пустыне законы жестоки, И, когда не под силу кладь, И отказываются у верблюда ноги, Отказываются шагать, Его подбадривают ударами Безжалостные проводники, Пока не падает старое Животное на пески. И, увидев, что время верблюду Умирать, Со спины натруженной люди Равнодушно снимают кладь. Обнажаются кровоточащие, стертые Верблюжьи его горбы. Но он голову держит гордо Для последней в жизни борьбы. И, не чувствуя боли незаживленных, Запекающихся под солнцем ран, Глядит тоскливо и удивленно На уплывающий караван. Ему тяжело и душно, Ослепительно льются пески. И, когда ни глаза, ни уши Не улавливают удаляющейся тоски, Покинутое животное Вдруг начинает понимать, Что не пить ему больше воду, Не встать. И, внезапной объятое болью, Чуя свой наступивший срок, Гордую голову Роняет на песок. А пустыня колышется, вспыхивает, тускнеет, И, курясь на барханах дымком, Его вытянутую шею Не спеша заметает песком. И не слышит он, бездыханный, Здесь могилу нашедший верблюд, Как вдали бубенцы каравана Без него, не смолкая, поют. В пустыне законы жестоки, И каждому свой черед. Живи для людей, умирай одинокий И не грусти об ушедших вперед.

Открывает сб. «Восток» (1935).

Это стихотворение написано под впечатлением от последнего посещения Санниковым Андрея Белого в клинике, за два дня до смерти писателя.

1 2 3 4 5 6 7 8 9-16