Чтение онлайн

Маковеев и Наташа поднялись на косогор.

– А ты завтра сюда придешь?
– неожиданно спросил Маковеев.
– Буду ждать в это же время. Дам три сигнала на машине.

Наташа озорно посмотрела на него:

– Нет!..
– И, немного погодя, тихо добавила: - Отзовусь кукушкой...

3

Домой Наташа пошла не сразу. Обогнула рощицу, постояла у края вырубки. Снег, поблескивая на солнце, слепил глаза. Из хвойных зарослей вылетела стайка чечеток. Птицы перелетели пустырь, уселись на березке и, шумно переговариваясь друг с другом, закачались на тонких упругих ветках:

"Чили-чили-чили-чили!.."

"Ки-ка-ка!.. Ки-ка-ка!.." - в ответ им тревожно забила на осине сойка.

"Чи-чи-чи!.." - стряхнув с веток в сугроб мелкие кусочки заледенелого снега, чечетки замельтешили между голыми верхушками берез.

Проводив долгим взглядом пернатых, Наташа невольно позавидовала им. Были бы крылья, разве бы она топталась вот так по едва заметным заснеженным тропинкам? Вспорхнула бы... И облетела все вокруг. В каждый уголок заглянула бы...

Выбравшись из сугроба на тропинку, она зашагала вдоль вырубки к оврагу. Обрывистые края оврага заросли корявым дубняком. Внизу, у самого днища, что-то шуршало, похрустывало.

Наташа вгляделась в дубняк, но никого не увидела. Оглядываясь по сторонам, она пробежала отрожек и, заметив у обочины дороги широкий, как ушат, еловый пень, уселась на него. Да так и не заметила, как над лесом сгустились сумерки, как от оврага подул знобкий, упругий ветерок и, шурша снежинками, погнал поземку. В ее ушах все еще звучал голос Маковеева, мягкий и тихий: "...Буду ждать в это же время..."

– "Буду ждать в это же время..." - прошептала Наташа.

Где-то и когда-то она видела его, высокого, широкоплечего, в кожаной меховой куртке и серой каракулевой шапке. Но где и когда?.. И тут пришли на память школьные годы. Она в те годы любила собирать разные красивые картинки. Находила их среди открыток, вырезала из иллюстрированных журналов и хранила в своей комнате, в сундучке, вместе с куклами и разноцветными лоскутками. И среди этих картинок лежала одна, совсем особая. Ее выменяла она у подружки за цветные карандаши, которые оказались лишними. Она часто доставала эту картинку и подолгу не могла оторвать от нее зачарованного взгляда. На огромном снежном поле стоял юноша и, приложив ко лбу ладонь козырьком, вглядывался вдаль. На обнаженной голове его ветер трепал русые волосы, рвал с плеч накидку, которая, словно крылья большой птицы, развевалась на ветру.

Этот юноша нравился ей: лицо его было решительное, взгляд устремленный и в то же время задумчивый, ласковый... А еще на картинке на высоком холме стояла церковь с ребристым куполом и позолоченным крестом.

– Папа, - допрашивала Наташа отца, - кто это?

– Леший его знает, - не сразу отвечал Буравлев.
– Очевидно, какой-нибудь принц или царевич. Видишь, все тут: и снежная пустыня, и церковь на горе...

Наташа осторожно разглаживала картинку и укладывала на самое дно сундучка. Но когда остаралась одна, то с любопытством разглядывала своего "принца". Ее тянуло в ту самую пустыню... И ей чудилось даже, что "принц" смотрел на нее.

Картинки той давно уже нет. Но теперь, встретив в лесу Маковеева, невольно сравнивала его с тем "принцем".

"А может, он и есть тот принц?" - неожиданно подумала она. И, несмотря на жгучий морозный ветер, ей почему-то стало душно. Она поднялась с широкого пня и заторопилась к Оке, где совсем еще недавно они вместе с Маковеевым выручали из ледяного плена Буяна.

Но там было пусто и глухо. Только ветер по снежному полю дымил поземкой. Наташу охватило беспокойное, смутное чувство.

Как до этой встречи хорошо, спокойно жилось! Ничего не волновало, ничего не трогало. По утрам вставала и готовила отцу завтрак, потом убиралась по дому, читала книги или бродила по лесу. И все ей казалось простым и интересным. А по вечерам обычно засиживалась с отцом у горящей голландки, прислушиваясь к сухому потрескиванию березовых поленьев. Бывали у нее с ним и споры, но о них она тут же забывала. Разве можно таить долго обиду на родного человека?

А вот теперь в душе ее поселилась тревога, и вряд ли она скоро от нее избавится. И Наташе стало страшно за себя. А в ушах все настойчивее звучал голос Маковеева: "...Буду ждать в это же время..."

– Руки вверх!..
– раздался позади голос, но Наташа не испугалась. Она обрадовалась, узнав по голосу отца, и тут же огорчилась: лучше бы это был он...

– Озябла?

– Нет, нисколько, - нехотя ответила она.
– Поземка-то только что началась. Да я и одета тепло...

– Что ты такая хмурая?
– заглянув ей в лицо, беспокойно спросил отец.
– Может, обидел кто?

– Да ну что ты, папа!.. Всегда что-нибудь придумаешь...

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

1

– Ну, милок, трогай!
– Костя дернул вожжами, дважды чмокнул.

Гнедой уперся задними ногами в твердый, утрамбованный копытами снег. Скрипнули полозья саней, и воз хвороста легко покатился по наезженной дороге.

В морозной прозелени неба проклевывались первые звезды. Они, казалось, дрожащими фиолетовыми фонариками унизали верхушки остроконечных елок. Жгучий морозный сквозняк леденил лицо. Приподняв воротник полушубка, нахлобучив шапку, Костя забрался на хворост.

Убаюкивающе скрипели полозья. Медленно проползали по сторонам усеянные темными шарами кусты, и Костя, наработавшийся за день на лесосеке, незаметно заснул.

У осинника Гнедой поставил торчком уши, затоптался на месте, и, пятясь назад, рванулся с дороги в сторону. Костя на возу не удержался, неуклюже рухнул в сугроб.

– Ты что, черт, взбесился?!

Стряхивая с себя рукавицей снег, он огляделся. Кругом было пусто и тихо. Лишь на морозе потрескивали деревья да звезды, как волчьи глаза, сторожили закоченевшую землю. Неподалеку от дороги черным пятном выпирал из-под снега пень.

– Ишь чего испугался, дурень!..

Костя отоптал вокруг повозки снег, вывел из целины лошадь и, придерживаясь за веревку, стягивающую хворост, пошел рядом. За стволами молодых осинок что-то вспыхнуло, будто там кто-то бросил недокуренные папироски. Костя пристально всматривался в темноту. Опять вспыхнули огоньки, совсем близко.

Кольнула догадка. Припомнился лесник, которого вот так же встретили по дороге волки и растерзали.

Гнедой захрапел, резко рванул в сторону и по брюхо завяз в сугробе. На морозе сухо хрястнула оглобля. Запутавшись в упряжке, мерин протяжно заржал.

Костя нащупал в кармане спички. Поспешно чиркнул. Мрак вздрогнул, затрепетало пламя и погасло. Костя вспомнил о топоре, выхватил его из воза и заколотил обухом по стволу сухой осины. Сверху с треском срывались хрупкие сучья. На шапку и плечи сыпался снег и мелкий мох. По чащобе разносился гул. Огоньки пропали.