Листопад
Шрифт:
2
"Вот и живой хожу..." Разве забудешь то время!
То время... Хмурый осенний день увядал. Из низких облаков сочился мелкий, частый дождь. В поле пенился сырой, как смоченная вата, туман. Деревья в тумане походили на тлеющие свечи. Где-то в подзвездной вышине гомонили улетающие на юг гуси. Буравлев едва передвигал ноги. Остро жгли перебитые железными прутьями руки, саднили иссеченные до крови спина и бока. Ему еще и еще раз хотелось взглянуть на серую дымку неба, на обездоленную осенними красками землю, по которой бродил он немногим больше двадцати лет. И вот они, последние секунды жизни: короткой и яркой, как вспышка. А позади шаг за шагом отсчитывал немецкий ефрейтор, с выбившейся на лоб рыжей челкой, в зеленой длиннополой шинели. В руках он наготове держал автомат. Легкий нажим спускового крючка - и сразу исчезнет все: и небо и земля...
Он шел, а в памяти стояла мать: худенькая, маленькая, как девчонка. Синие глаза ее улыбались. Теплыми, мягкими пальцами она перебирала светлые колечки волос.
"Мам, а мам, чудеса бывают?"
"Нет... Не бывают. Только в сказках, сынок".
"А я хочу чудес. Сильным хочу быть".
"Что ты, сынок!"
"А я хочу!"
Мать горячей ладонью прижимает его к груди. Он слушает, как под тонкой кофточкой бьется материнское сердце. И боится пошевелиться, нарушить это ровное, доброе биение.
...В воспаленную спину ткнулся ствол автомата. Морщась от боли, Буравлев вздрогнул. И сразу в воображении исчезла мать. Под ногами щерилась забитая серым месивом, клыкастая пасть оврага. Буравлев попятился и замер. "Стреляй скорей!.. Чего медлишь?" - и повернулся к нему лицом. Выпрямился.
Ефрейтор-немец добродушно улыбнулся. Под рыжими бровями засветилась та же улыбка в глазах.
– Рус, айда. Живи...
– проговорил он весело, как старому приятелю.
Буравлев не понимал слов.
– Шнель!..
– вдруг строго прикрикнул ефрейтор и кивнул в сторону леса. Вскинув автомат, выпустил вверх очередь.
Буравлева лихорадило. Голова наполнялась чугунной тяжестью. Нарастающая слабость смыкала припухшие веки.
А он уже шел в облитом туманом лесу. Спотыкался о неровности. Поднимался и снова шел, уже не понимая, зачем и куда.
Чудились странно знакомые голоса, где-то совсем рядом горели радостным, животворящим огнем синеватые, как гребень окской волны, глаза Кати. Они звали его, и он, превозмогая бессилие, шел за ними, прижимая свои шершавые, перепачканные грязью ладони к лицу.
По щекам текла теплая, скупая влага. Казалось, это не слезы бессилия, а сочилась из глаз сама кровь. И весь мир, затканный голубоватым лунным светом, обманчивый, заслонен от него какой-то очень тонкой кисеей.
Воспаленное воображение порой творило невероятные образы, комкало, смешивало все воедино, а он, гонимый непонятным чувством, шел и шел...
Цепкий куст жимолости задел за рукав шинели. Буравлеву он показался человеком. Он едва слышно пригрозил:
– Уйди, стрелять буду!..
И, потерев ладонями виски, стоял в раздумье и повторял:
– Бить их надо. Бить...
Потом он снова шел и шел. Шел в неизвестность... пока еловый сук больно не ударил в плечо и не опрокинул на землю. Он долго еще крючковатыми пальцами царапал затвердевшую землю, стараясь подняться. Голова кружилась. И перед ним проплывала какая-то непонятная смесь разнородных предметов. Огромным усилием воли пытался вернуть сознание, упорно переламывал себя и - не переломил. Над ним задернулась черная, как беззвездная осенняя ночь, пустота.
Очнувшись, Буравлев увидел бревенчатые стены, кружевные занавески на окнах. Пахло свежеиспеченным хлебом и сладковатым березовым дымом. Тело Буравлева словно кто налил свинцом. Руки были туго перевязаны. Хотел пошевелиться, но от нестерпимой боли застонал. Подошла лет двадцати трех девушка, заглянула в лицо.
– Болит?
– участливо спросила она.
Буравлев поднял чугунные веки.
– Они тебе руки поломали. Лежи смирно, а то не заживут.
– Кто ты?
– прошептал он.
– Дочь лесника. Не бойся, сюда немцы не заходят.
– Ты одна?
– С матерью. Отец на войне сейчас.
Буравлев разглядел ее лицо. Оно было немного грубоватым, с конопушками на носу и щеках. Крупные серые глаза с грустинкой скрадывали эту грубоватость, и лицо у девушки даже казалось красивым.
– Наши далеко?
– Порядочно. Только я говорю, не беспокойся. Да и молчи. Тебе говорить нельзя...
3
Буравлев поставил ведра с водой.
– А ну, суй в него голову!
– приказал он Ковригину.
– Ты что? Очумел?
– Суй, тебе говорят! Дурь скорее пройдет.
Ковригин не успел и моргнуть глазом, как Буравлев нагнул его голову и сунул ее в воду.
– Ты что, черт? А то ведь я могу...
– Пуганый, не боюсь.
Ледяная вода все же сделала свое - боль в голове постепенно начала утихать. Заросшее щетиной лицо посвежело, зарумянилось. Ковригин тогда сам подошел к ведру и начал мочить голову.
– Что, понравилось?
– незлобиво упрекнул его Буравлев.
Пока Ковригин, отфыркиваясь, плескался, Буравлев прислушивался, как за окном, обтекая стволы сосен, ручьисто журчал ветер. Где-то в их вершинах застрекотала сорока. Сквозь оттаявшее стекло Буравлев отчетливо видел пестрые крылья, длинный, скособоченный хвост. Она камнем упала с верхнего сука и вдруг низом пронеслась возле веранды, взмыла над лесом. Ветер сносил ее в сторону, ерошил мягкое оперение.
– Ну как, Аника-воин?
– спросил Буравлев, когда Ковригин отошел с полотенцем от ведра.