Чтение онлайн

– У осинника сложим, - бойко отозвался Костя.
– Лучшего места не найдешь.

Буравлев одобрительно кивнул.

– Деда Прокудина не видели?

– Как же! Только сейчас сказками кормил, - ответила Лиза.
– Вон к той рощице пошел.

Буравлев нагнал Прокудина возле молодого сосняка.

– Вот здесь, мил человек, было дерево, - пробурчал старик.
– Около этой сосны в войну девушка одна, партизанка, погибла. Инна Воронкова. Вот и нет сосны. Нет и памяти. С годами не станет и нас. И никто не вспомнит, что ходили мы с тобой по этим тропинкам.

Прокудин неожиданно остановился и толкнул локтем лесничего:

– Вон, мил человек, воротник-то на суку сидит! Пали метче!..

На пушистой елке Буравлев увидел белку. Держа в лапках еловую шишку, она с любопытством уставилась на него.

Буравлев поймал зверька на мушку, но стрелять не стал, опустил ружье.

– Ну, ты что же?.. Палил бы...
– кивнул на елку Прокудин.

– Пусть живет. Их и так поубавилось.

– Вот так и я, мил человек, не могу стрелять. На то каждая тварь на свет и рождается, чтобы солнышку радоваться.
– Прокудин полез за кисетом, подержал его в руке и снова сунул в карман.
– Лес не только деревья да кусты. Но и звери и птицы. Без них и лес не лес. Утром вот повстречал лося. Рога что твой вывороченный пень с корнями. Смотрит на меня и - ни с места. Признал, стало быть. Еще телком я его выхолил. Мать браконьеры убили. Пропадать бы ему, бедняге. Привел домой, молочком поил, хлебцем подкармливал. А он, как только вошел в силу, улепетнул от меня. Смотрю на него и радуюсь: не будь, Буян, тебя и твоих сородичей - лес бы казался сиротой. Все живое нужно лесу, даже букашки и таракашки разные. Вот, по правде тебе скажу, Сергей Иванович...

Буравлев хитровато улыбнулся.

А Прокудин продолжил свою мысль:

– Тонкий подходец, мил человек, к природе нужен. Наши лесники жалуются: лоси изводят молодой сосняк. Я говорю им: "Не убивать же их! Подкармливайте, и бед меньше будет". Они на попятную: "Не наши они. Пусть пекутся о них охотники". Охотники?! У них один прием: трах-бах и - в котел. Другой раз идет такая пальба по лесу, что твоя война. И лосиху с лосенком, случается, не щадят. Старый-то лось похитрее. Чуть что услышит и - тягу, куда поглуше.
– И он безнадежно махнул рукой.

Они вышли к поляне с правой стороны, обрезанной глубокими оврагами. На самой середине ее из-под сугробов торчали стебли кукурузы и подсолнуха с почерневшими выхолощенными шляпками.

Прокудин приостановился.

– А знаешь, мил человек, кто кукурузу посеял? Я. Тут в овраге живет с десяток барсучиных семей. Звери домовитые, далеко ходить не любят. Вот я им в подарок. Пусть лакомятся.

Он подробно стал рассказывать, в каких норах живут барсуки старые, а в каких молодые. У кого какой нрав и какое каждому из них он дал прозвище. Буравлеву было интересно. Надо же! В светлые ночи приходил старик к этой поляне и, спрятавшись где-то за кустом, зорко высматривал, как какой-нибудь барсучонок, вынырнув из норы, тянется к его початкам... "Вот я им в подарок". Честное слово, интересный старик!

– А галка как, жива?
– спросил Буравлев.

– Ничего, жива, - не сразу ответил Прокудин.
– Хозяйничает в сторожке. Всюду нос свой сует.

Буравлев что-то обдумывал.

– Трофим Назарыч, как вы смотрите на свежие пеньки у Жерёлки?

Прокудин резко повернулся и в упор посмотрел на лесничего:

– Как это понимать, мил человек?

– А вы подумайте сами, - Буравлев поправил ремень от ружья.

Прокудин обиженно заморгал:

– Это же как? Стало быть, я в лесниках уже не гож? Не доверяете. Ну, Сергей Иванович...

– Доверяю... Но и проверяю. Об обходе надо думать.

Прокудин из-под нахмуренных бровей покосился на вспыхнувшего вдруг лесничего.

– Ишь взорвался, и спички еще не подносили. В кого ты, мил человек, такой порох? Отец был спокойнее, - отходчиво сказал Прокудин.

– Не обижайтесь, Трофим Назарыч. Я из тех, кто заводится с пол-оборота...

– Да я и не обижаюсь. Где уж тут обижаться... Что там пеньки! Целые урочища сводятся по приказу Маковеева. На днях я был у соседей. Ромашовскую дачу-то, мил человек, споленили. А ты пеньки...

Некоторое время они шли молча. Дорога привела к Черному озеру.

– Совсем заторфянело, - нарушил тишину хрипловатый голос Прокудина. Летом до островка можно в сапогах пройти, и не зальешь. Пустой островок. Ноне, кроме лягушек, здесь больше ничего не водится.

– Чистить надо. Сколько в нем добра зря пропадает, - согласился Буравлев.

Слова Прокудина о действиях Маковеева напоминали ему о "кровоточащей ране". Приехав из конторы лесхоза, он долго не мог собраться с мыслями. Как поступить? Как быть? Правда, в этот же день он написал обстоятельную докладную записку в обллесхоз. Но об этом ничего не сказал Прокудину.

По лесу прокатился грохот упавшего дерева. Вслед звучно застучал топор.

– Рубят, гады!
– с горечью бросил старик.
– У Гнилой гати березняк кромсают. Пошли.

Быстро спустились в овраг и по лосиной тропе стали пробираться к месту порубки. У большой прогалины двое. Согнувшись над березой, лихорадочно "рвали" пилу. Визжали зубья, яростно вгрызались в промерзший ствол. Рядом уже было повалено несколько деревьев. Неподалеку на дороге одиноко чернел грузовик.

– Кто дозволил?
– выходя из-за можжевельника, строго спросил Прокудин.

Порубщики разом бросили пилу. Выпрямились. Один из них, высокий, сутуловатый, насмешливо сказал:

– Мы сами хозяева. Так и в Конституции записано.
– Он обернулся и, увидев Буравлева, широко заулыбался и, как старому приятелю, протянул руку: - А-а!.. Мое вам с кисточкой.

Буравлев узнав старого попутчика, Сеньку Зырянова, отвернулся.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

Перед вечером Ковригин ввалился в шевлюгинский дом взволнованный. Не обметая с валенок снег и не раздеваясь, пересек избу и лишь после того, как уселся на табуретку возле стола, восторженно выдохнул:

– Ну, Матвей Кузьмич, берегись! Начальство едет. Будь готовым.

Шевлюгин снял со стены трехстволку, неторопливо разобрал ее и начал смазывать механизмы курков.

– Не привыкать. Пусть едет, - ничего не выражающим тоном отозвался он. И, с минуту помолчав, добавил: - Мне любое начальство не помеха. Я солдат, всегда в справности.

Безразличие хозяина дома охладило Ковригина. Черные колючие глаза настороженно ощупали плечистую фигуру егеря.

– Солдат - солдату рознь, - после недолгого молчания тихим, затухающим голосом возразил гость.
– Другого пошли в секрет, а он продрыхнет под кустом, пока ему, как гусенку, не скрутят шею.