Чтение онлайн

На окраине села, возле небольшой избушки, она остановилась.

– Вот и мой дом. Может, погреетесь чайком?
– предложила учительница.

– Нет-нет, спасибо. Надо идти, - заторопился Буравлев, хотя понимал, что спешить было некуда. И подосадовал на себя.

– Раз не хотите, провожу вас вон до тех дубов, - вдруг решила Стрельникова и участливо спросила: - Вы, Сергей Иванович, чем-то расстроены?

– У вас, Евдокия Петровна, есть дети?

– Двое сыновей. Взрослые уже. Со мной не живут. У старшего своя семья, а младший - в армии.

– Вы когда-нибудь были на станции Ртищево?
– неожиданно перебил он ее.

– Нет, не приходилось.

– Весна сорок третьего года. После сталинградских боев. Что там творилось!.. Когда видишь мытарства взрослых - жалко. А вот когда дети мучаются - вдвойне больнее. А там были совсем малыши, по три-четыре года, не старше. Их везли из Сталинграда. Прошло уже немало лет, а вот вспомнить без боли не могу. А сегодня, увидев мальчишек в школе, подумал: а жизнь идет своим чередом, и ребята растут беззаботно, как молодняк в лесу.

Евдокия Петровна виновато улыбнулась.

– Вы правы. Об этом я сама часто думаю...

У Буравлева в голове все еще бродили воспоминания о той жизни, которая вдоль и поперек перепахала его судьбу.

– Что же вы замолчали?
– спросила Стрельникова.

– В Ртищеве я встретил девушку, которую любил в молодости, - с горькой усмешкой проговорил Буравлев.
– Случайно встретил. Полтора месяца мы стояли в этом городе. С ней я виделся почти каждый день. Там речка протекала узкая, мелкая. Мы отыскали на ее берегу поукромнее местечко и подолгу просиживали там.

"К чему я это?
– спохватился Буравлев.
– Кому нужно, с кем я когда сидел?"

Но Стрельникова терпеливо слушала его.

– Вы потом на ней женились? И Наташа дочь ее?

– Не до женитьбы было! Однажды ночью наш эшелон двинулся на запад. Нас бросили за линию фронта. С полгода мы громили фашистские тылы. Затем плен. Побег. Болезнь. Когда вернулся на Большую землю, месяца три пролежал в госпитале. Только после выздоровления узнал: выехала в Казахстан. Вот и вся история.

– И вы ее не нашли?
– допытывалась Стрельникова.

– Зачем? Нашел... Я же однолюб.

У дубов они остановились. Деревья, словно от холода, сбившись в кучу, жались друг к другу. Ветер заламывал загривки податливых сугробов. Вокруг растекалась снеговая ровень поля. И стояли большие, могучие дубы.

– Ну и вымахали!
– восторженно отметил он.
– А им еще и тридцати нет.

– Откуда они здесь? Никак не можем дознаться.

Слова Стрельниковой показались Буравлеву забавными. Ему потребовалось немало усилий, чтобы не рассмеяться. А она продолжала высказывать предположения:

– Очевидно, сойка наносила желудей и забыла. С ней так часто бывает. Как вы думаете, Сергей Иванович?

Буравлеву припомнился пыльный большак, по которому он вместе с другими, с такими же молодыми парнями, уходил на фронт. Над вышедшей в трубку рожью висел оранжевый шар солнца. Ветерок смягчал зной, гнал по полю зеленые волны. У развилки дорог приостановились передохнуть. Буравлев сунул руку в карман за спичками и обнаружил там горсть желудей. Он сделал перочинным ножом небольшие щелки в земле и вложил в каждую по нескольку желудей. Вот они и поднялись над землей, те желуди!..

Буравлев рассмеялся, но секрета своего не выдал.

– Сойка - птица крылатая, Евдокия Петровна. Дорога для нее всюду прямая. Только зачем ей сюда, в открытое поле, таскать запасы? Да и посадка-то, видать, ручная. Дубы хотя и скучились, а стоят друг от друга на одном расстоянии. Разве сойка сумела бы так? Без человека тут не обошлось. Но зачем вам, математику, об этом знать?

Она заглянула в оживленное лицо Буравлева.

– И мне, учителю математики, Сергей Иванович, надо и это знать. Мир начинается от единицы.

Буравлев сразу не нашелся, а лишь многозначительно хмыкнул. Уловив его замешательство, Стрельникова добавила:

– Дубрава для всех загадка. Дуб обычно растет в "шубе". А тут поднялись одни.

– Загадок в жизни не бывает. Все можно объяснить, если помозговать. Секрет тут раскрывается просто. Пришел человек, положил в землю желуди. Выросли дубы. В войну, очевидно, поле зарастало бурьяном. Бурьян поначалу и служил отличной "шубой". А потом они вошли в силу.

Солнце медленно катилось на запад. Закат положил последние мазки на серые стволы дубов и начал гаснуть. Потускнели на горизонте облака, оставив неяркую полоску дотлевающей зари. Но недолго ей пришлось покрасоваться, померкла и она. А на зимнике все еще чернели две человеческие фигуры. Казалось, им и стужа, и сгущающийся мрак были нипочем.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Прокудин стоял у склона оврага, вглядывался в гущу орешника. Рядом застаревшие сосны поблескивали на солнце иголками инея. Высоченная медно-красная красавица сосна, выступающая к самой опушке леса, горела румянцем, а запорошенные метелями ее верхние мутовки золотились.

Прокудин с детства помнил эту сосну. Забирался, бывало, к самой ее верхушке и оттуда сшибал на землю шишки. Ровный ствол ее поднимался почти до самого неба, как тогда ему казалось. И только кое-где торчали тощие, с редкой хвоей сучья, которые вот-вот отпадут.

Прокудину невольно подумалось, что человек чем-то похож на сосну: и в его руках и ногах за долгие годы работы и ходьбы жилы становятся такими же сухими, тощими и будут все дальше истончаться, как эти усыхающие ветви.

Сосны толпились беспорядочно и густо, будто в жаркий день у водопоя рыжие телки. Под пологом, в сумраке, темнел подрост. Прокудин хорошо видел его. Глаза еще не померкли, не потускнели от лесных туманов и непогоды. Они отчетливо различали молодые сосенки, которые, вытягиваясь, стремились выбраться к солнцу. Некоторые из них, так и не достигнув своего величия, засыхали, осыпали хвою и стояли, раскинув тощие голые сучья.