Листопад
Шрифт:
– Говорил о муравьях, как они волка съели.
Губы Буравлева дрогнули в едва заметной усмешке:
– Ну и фантазерка!
– За что купила, за то и продаю, - живо отозвалась Наташа.
Тем временем она разлила по стаканам крепкий чай и, как бы оправдываясь, сказала:
– Не одной он мне это говорил.
– Как же это могло случиться? Напали на зверя и слопали?
Уловив в словах отца насмешку, Наташа загорячилась:
– Совсем и не так. Нашли его ребята дохлым. Бросили в муравейник. Утром глянули, а от волка только косточки остались.
– Так бы и сказала, - пожурил ее Буравлев.
– Пора уже научиться изъясняться понятнее.
– Неужели так могло быть?
– Ты видела, как один муравей управляется с гусеницей соснового шелкопряда? По величине она его в десятки раз превосходит. А тут их сотни тысяч, может быть, даже и миллионы. Народец этот организованный. Взялись дружно, поднатужились - и нет волка.
В окна, пробиваясь сквозь хвойную хмарь, цедилось неласковое солнце. На столе, выдувая кудрявые волны пара, попискивал самовар. Помешивая ложечкой в стакане, Буравлев прислушивался к этому писку. Он напоминал ему сторожку, хлопочущую у печки мать и ее приговорки: "Ну, заголосил. Не к добру, видать..."
"Гостей сзывает, - шутил, бывало, отец.
– Первым делом ставь на стол бутылку да закусок побольше..."
Буравлев жил сейчас в прошлом. И голос дочери, ему казалось, доносился из глубины этого прошлого.
– А Костя смеется: "Загибать дед ловок. Я его знаю!"
"Костя сказал... Костя сказал...
– почему-то раздражался Буравлев. Весь мир теперь у нее в этом Косте..."
Глубокая сосущая тоска и обида за свою изломанную жизнь и, как ему подумалось, за неизбежное одиночество в старости овладели им. В голову лезли горькие, недобрые слова. Но он сдержался. Отхлебнув из стакана уже остывший чай и украдкой взглянув на дочь, он, стараясь быть спокойным, предупредил:
– Ты бы поменьше ходила в лес одна.
– Не все же дома сидеть, - возразила Наташа.
Буравлев помолчал.
– Я не о том. Места здесь глухие.
– Звери человека не трогают, - стояла на своем Наташа, по-прежнему не понимая отца.
– Кого же мне еще бояться?
– Есть люди хуже зверей.
– Чепуху ты городишь, папа. Как же я тогда работать буду?
– Как работать?..
– удивился Буравлев.
– Очень просто: топором, в бригаде лесорубов. Костя давно зовет...
"Костя зовет..." Буравлев ощутил глухие, тревожные удары сердца: "Вот что меня волнует! Костя..."
– Сначала надо посоветоваться со мной. Вроде не чужой.
– Не все же говорить тебе!
– вспылила Наташа.
Буравлев вдруг вскочил. Побледнел.
– Вот что тебе скажу, дева. Уж больно зачастила ты в слесарку к парню. Люди разное говорят. Ох, чувствую...
– А тебе уж кто-то что-то сказал...
– в голосе Наташи была ирония. Слушаешь тут всяких...
Она обиделась. Ресницы задрожали, по щекам покатились крупные слезинки.
– Захочу и сама уйду!
– уже не говорила, а кричала она.
– За первого попавшего выйду. Чем так взаперти сидеть!
Буравлев только сейчас понял, что перед ним стояла не та светловолосая, со вздернутым носиком девчонка, которую он ласково называл Сорокой-Белобокой, не та, для которой когда-то наказ отца был законом. Стояла другая, совсем незнакомая девушка.
– Слишком рано самостоятельной стала, - сдерживая себя, с хрипотцой бросил Буравлев.
Сгорбившись, он зашлепал в соседнюю комнату.
3
Закутавшись в одеяло, Наташа горько и беззвучно рыдала. "Мама не сказала бы так..."
Отец казался жестоким, несправедливым.
Как никогда, захотелось увидеть мать, прижаться к ней и рассказать о своей обиде. Она поняла бы, утешила.
Наташа пыталась представить себе, какой именно была ее мать. И не могла. Ей всегда думалось, что она красивая, с голубыми добрыми глазами, с ласковым голосом, нежными, мягкими руками.
"Мама!.. Где же ты, мама?.."
Ей, не знающей материнской ласки, стало жаль себя. Рыдания тугим комом подступали к горлу, душили ее.
Кто-то постучал в дверь. Она слышала, как отец вышел в сени. За стеной загудели незнакомые голоса. Она невольно прислушалась к ним. Горечь незаметно отхлынула.
– Наташи нет дома, - отвечал отец с некоторым неудовольствием. Ушла. Не знаю, куда ушла...
Наташа приподнялась на локоть. Она поняла, что приходил Костя. Тяжело вздохнула, вспомнив обидные слова отца. Положила на подушку голову и снова стала думать о матери.
В воображении уже спящей Наташи поплыли леса: мохнатые, темные ели. На полянах пригибались к земле крупные, махровые головки гвоздики. В густых ветвях пересвистывались птицы. Наташа никогда не видела их столько. Одна пичужка села на плечо и залилась тонкой серебряной трелью. Наташе показалось, что мотив этот уже где-то слышала.
Она шла по просеке, и деревья ей уступали дорогу. Ветвистый старый дуб даже поклонился до самой земли.
"Эт-то кт-т-то?" - спросила молодая, в зеленом резном платьице, рябинка.
"Наш-ш-ша Наташ-ш-ша!" - подхватили деревья.
"А шт-то он-на сдел-лал-ла?" - залопотала слюдяной листвой осина.
"Стыд-дно! Стыд-дно!" - засмеялась кудрявая береза.
"На самом деле, а что я такое сделала?"
И тут она увидела Костю Шевлюгина. Он был в накрахмаленной белой рубашке, при галстуке. Необычно красив.
"Куда ты дел свой ватник?" - хотела спросить она. Но ее опередил Костя:
"Ш-што-о ты-ы-ы оп-паздывае-ш-шь?
– и протянул руку.
– Наш-ш-ши дру-уз-зья ж-жду-у-т те-бя".
"Какие друзья?"
На поляне их ждали лоси, зайцы, белки. Приплелся и домосед-барсук.
"Вот, оказывается, какие друзья!"
Увидев людей, они затрубили, залаяли, запищали, засвистели... По лесу пошел невообразимый шум. Наташа испугалась: "Что вам надо?" Внезапно на верхушке сосны громко прокричал филин.