Чтение онлайн

— Тогда почему ты улыбаешься? — говорит она с юмором в голосе. Знаю, что она тоже улыбается, но будь я проклят, если оглянусь и увижу это.

— Почему именно модели кораблей? — спрашиваю я.

— Ты когда-нибудь сдаешься? — Она поворачивает голову, но я вижу, как румянец заливает ее шею, и это чертовски меня интригует.

— Нет. Просто ответь на вопрос.

Она вздыхает, качает головой, потом пожимает плечами.

— Просто подумала, что ты умеешь работать руками, — говорит она, произнося слова очень быстро.

Я улыбаюсь и смотрю вперед.

— Ты думаешь, я буду использовать свои талантливые руки, чтобы строить модели? — Я бы с удовольствием использовал свои руки на тебе, няня. Выпустил ее напряженную энергию и заставил растаять подо мной, вокруг меня… Черт, мне нужно потрахаться.

— Ты уверен, что не против проехать со мной через весь город?

— Мне нужна машина, так что да. Ты уверена, что тебя подвезут домой?

Конечно, подвезут. Этот идиот не только пригласил ее на обед и даже не заехал за ней. Он отвезет ее домой, надеясь на обжимашки или послеобеденное удовольствие, или еще какое-нибудь дерьмо, которое любят такие тупицы. Мне почти жаль ее. Но она не ребенок, и знает, что делает.

Следующие полчаса я провожу на автостраде, пока мои барабанные перепонки истекают кровью и умирают медленной смертью. Должен быть закон штата, запрещающий этой женщине петь. Никогда. Она явно плохо слышит, иначе знала бы, что чертов медведь наступил ей на ухо, не говоря уже о том, что она уничтожает тексты почти каждой песни, которую поет.

— Съезжай здесь. — Она показывает, покачивая головой в такт песне Селены Гомес.

Каждый раз, когда я смотрю в боковые зеркала, украдкой бросаю взгляд на ее голые бедра, когда ее платье скользит немного выше, пока она пританцовывает. Ее кожа безупречная и загорелая. Не такой загар как после чрезмерного солярия, а с естественный сиянием, вероятно, от часов, проведенных на улице.

— Я пукаю морковкой. — Ее губы едва шевелятся, когда она поет, если то, что она делает, можно назвать пением. — Я пукаю морковкой…

— Позволь мне спросить тебя кое о чем.

— О, и ты снова говоришь.

— Ты действительно веришь, что безумно красивая Селена Гомес напишет и выпустит песню, в которой она поет слова «я пукаю морковкой»?

Она пожимает плечами.

— Даже не знаю. Может быть.

Должно быть, мы уже близко, потому что она лезет в свою потертую (явно поддельную) кожаную сумочку и хватает гигиеническую помаду. Бальзам ей очень идет. У нее от природы губы гораздо темнее, чем кожа. Глупо покрывать их розовой помадой…

О чем черт возьми, я думаю?

— Ты написал и выпустил песню, где ты... ну, знаешь, взял все в свои руки? — Она наносит бальзам на губы. — Пукать морковкой может быть чем-то особенным.

— Ничего особенного, это глупо и мерзко, и она поет «четырнадцать карат», а не «пукать морковкой», гений (прим. созвучие «fourteen carats» и «farting carrots»).

— Поверни сюда.

Я поворачиваю.

— И спасибо, что послушала песню, в которой я взял все в свои руки. — Я ухмыляюсь ей. — «Изгнание» стало мировым хитом. Она поднялась в первую десятку через двадцать четыре часа после того, как была выпущена.

— И кто теперь мерзкий?

— Думать о том, как Селена Гомес пердит морковкой, — я вздрагиваю, — гораздо более отвратительно, чем мужчина, берущий свой член в руку.

Няня неловко ерзает на месте, и я знаю, что она думает о том, как застала меня в комнате в ту первую неделю. Мне нравится, что она видела, как я это делаю, и мне действительно нравится, что мысль об этом заставляет ее нервничать. Теперь я становлюсь твердым. Отлично.

— Позвольте спросить вас кое о чем, мистер эксперт по женской анатомии.

— Конечно, что ты хочешь знать? Хочешь, я покажу тебе, как найти твою точку G…

— Уверена, что ты оценил очень много женских тел. — Она поднимает брови.

В том числе и твоё.

— Больше, чем могу сосчитать.

— Ты ведь понимаешь, когда оцениваешь зад женщины, что она какает из этой штуки…

— Чертовски мерзко. — Я съеживаюсь. — Остановись.

— И пукает.

— Нет. Нет. Я отказываюсь думать об этом.

— Неужели для Селены Гомес было бы так уж странно спеть песню о пердеже морковкой? — Она закусывает губу. — Хм... или, может быть, она пукает каратами, как будто она настолько богата, что пукает бриллиантами.

— Если ты еще раз скажешь «пук», меня вырвет.

Она со смехом откидывает голову назад.

Теперь каждый раз, когда я буду смотреть на женскую задницу, я буду думать о... тьфу. Эта девчонка все портит!

— Вот здесь, слева. — Она показывает на подъездную дорожку с вывеской, на которой написано: «Дом для престарелых».

Я въезжаю на подъездную дорожку.

— Уверена, что это то самое место?

Она берет свою сумочку.

— Да, просто высади меня у входа.

— С кем ты встречаешься за ланчем?

— Я работаю здесь волонтером каждую вторую пятницу. Я помогаю подавать обед, а затем веду ожесточенную игру в Бинго. — Она распахивает дверь и делает шаг наружу, прежде чем оглянуться через плечо.

Няня работает волонтером со стариками, насколько милым может быть хороший человек?

— Эй, может хочешь пойти со мной?

— Нет, я не могу, мне нужно пойти потренироваться и поработать над своими песнями.

Она сужает глаза.

— Уверен? Там тебя никто не узнает. Они не обращают внимания на то, что произошло после 90-х годов.

— Не знаю, я…

— Давай же. — Она кладет руку мне на предплечье, и тепло, как мед, скользит по моей руке. Ее темные глаза сверкают, и она тепло улыбается. — Это пойдет на пользу твоей душе.

— О, тогда определенно нет. Мне нужна моя темная душа ради моей музыки.

— Как хочешь. — Она выскакивает из машины. — Спасибо, что подвез.

Даже после того, как дверь закрывается, я смотрю, как она идет по тротуару. Когда она двигается, то слегка подпрыгивает, как будто легче воздуха, и только туфли не дают ей взлететь. Интересно, каково это – быть настолько умиротворенным, что это проявляется в твоих шагах. Бьюсь об заклад, если я подойду к ней достаточно близко, она выдержит всю тяжесть моего бремени, даже не подозревая, что делает это.