Чтение онлайн

На лето они опять были вынуждены разлучиться и встретились только в октябре. Андрей по-прежнему писал ей письма. Все на той же непозволительно дорогой, роскошной бумаге красного цвета выводил слова любви и страсти.

— Вы у нас самый почетный покупатель, — уважительно говорил ему приказчик из магазина канцелярских принадлежностей. — Хозяин велел вам скидку сделать — пять процентов-с…

— Это меня не спасет! — мрачно пошутил Андрей. — Даже если половину скостите…

Дуся относилась к нему трепетно, словно к больному, боясь обидеть случайным словом. Андрей сказал Дусе, чтобы она не так пеклась о нем («что я, инвалид, что ли?»), но это произвело обратный эффект.

Со всеми прочими она вела себя ровно и спокойно, была весела и охотно смеялась, но стоило ей увидеть Андрея, как выражение лица у нее становилось тревожным и озабоченным. Совсем не этого ему хотелось, и про себя он теперь точно знал, что Дусе счастья не составит.

Легче всего ей было с Карасевым. Он, старинный друг семьи, изображал из себя кого-то вроде доброго дядюшки, и постепенно их отношения с Дусей все больше принимали шутливо-доверителъный оттенок. Она даже начинала улыбаться заранее шаловливой улыбкой, стоило ей издалека заметить Ивана Самсоновича.

— Он такой душка, — однажды удивленно призналась она Андрею. — Странно только, что другие этого не замечают… Давеча опять предложил рисовать меня.

— А ты?

— А ты? — переадресовала вопрос Дуся. — Ты не будешь опять ревновать?

— Не буду, — сказал он, старательно скрывая ревность и отчаяние и улыбаясь холодной, мертвой улыбкой, думая про себя: «Мы притворяемся. Мы оба притворяемся друг перед другом!» — Если тебе надобно заручиться моим согласием — так вот, изволь.

— Фу, что за официоз… — тут же надулась она. — Ты как будто назло… А я, между! прочим, еще ничего не обещала Карасеву. Он в каком-то новом образе меня видит, правда, я не поняла, в каком… Я, может, сама еще не захочу.

Она уже играла небольшие роли в театре, и у нее были поклонники. В ней странным образом сочетались жертвенность и любовь к жизни, и двойственность эта начала разрывать ее душу…

Но и эту, новую Дусю, Андрей любил не меньше. Двойственность мешала и ему, в нем спорили разум и чувства. Разум говорил, что Дуся рано или поздно ускользнет от него, утечет сквозь пальцы, как песок, а сердце говорило: надейся, она будет твоей, она обещала…

Однажды они собрались вместе в синематограф.

Андрей не любил синематографа — этот вид искусства казался ему слишком прямолинейным, театральные постановки и то выглядели естественнее. На экране вечно мелькали какие-то мушки, изображение все время дергалось, люди гримасничали и кривлялись… Как такое могло нравиться?

— А мне нравится, — сказала Дуся перед показом. — Я бы, ты знаешь, попробовала сняться. Жутко интересно!

— И выглядела бы как чертик-дергунчик на экране…

Дуся представила себя со стороны и заразительно рассмеялась.

— Нет, все равно интересно. Мне все интересно! Карасев говорит: это большое достоинство, когда не боишься выглядеть смешной…

Картина называлась «Воля отца» — жестокая мелодрама в четырех частях.

— Ну как? — спросил Андрей Дусю, когда в зале зажегся свет. Дуся сидела раскрасневшаяся, взволнованная и кусала губы, чтобы не расплакаться.

— Чудесно, — прошептала она. — Как жаль бедняжку Матильду…

Андрей с трудом сдержал улыбку. Картина не произвела на него особого впечатления, он в темном зале смотрел не на экран, а на Душно лицо — как на нем мелькали отраженные тени, то меняя его до неузнаваемости, то делая еще более близким и родным. Он любил даже ее склонность к мелодраме, к дешевым эффектам синематографа. Он любил ее всегда.

Они вышли из душного зала. Накануне отмечали Покров, но холода еще не наступили — осень была затяжной, теплой, шуршали под ногами листья, и само солнце отражалось от церковных куполов нестерпимым золотым сиянием, в тон времени года.

— Я вот о чем думаю, — вздохнула Дуся. — Все искусство… и театр, и синематограф, и живопись, ну, и все прочее… говорит о любви, о каких-то необыкновенных страстях, которые редко можно встретить в жизни. Кто нынче способен умереть ради любви? Да никто…

— А тебе надобно, чтобы сейчас из окон прыгали люди? — не выдержал и все-таки улыбнулся Андрей. — Как в фильме, да?

— Нет, но…

— Вспомни, на прошлой неделе писали в «Ведомостях», что купец Скобцов бросился в Яузу, когда узнал, что его невеста убежала с другим?

— А что еще писали? Ты же должен помнить: его успели выловить и откачать. И оказалось, что он жутко напился в каком-то трактире и отравился маринованными грибами! Это все не то… Фарс какой-то!

— А швея о которой также недавно писали? Она выпила уксусной кислоты и умерла в страшных мучениях. Тоже от неразделенной любви.

— А, я помню, о каком случае ты говоришь… Но она решила умереть от того, что ждала ребенка, а тот господин, который обещал на ней жениться, сбежал в другой город, попутно прихватив все сбережения своей несчастной невесты… Тоже не то! Грубо, проза жизни, безнадежность, бедность…