ЛЮБЛЮ
Шрифт:
открыл и не закрыл дверь, просто стал смотреть в щель, совершенно
не думая о том, прилично это или не очень.
В освещённой комнате, к нему спиной, на мягком табурете си-
дела женщина и смотрелась в зеркало. Ей было лет тридцать, была она
одета в длинное, чёрное платье, усыпанное серебряными блёсками. За
её спиной стоял Черногуз и с любовью расчёсывал её красивые, пыш-
ные, рыжие волосы. В его руке был деревянный гребень с крупными,
редкими зубьями. Черногуз, расчёсывая волосы, говорил, что у него в
молодости глаза тоже были синие, а теперь стали серебряные, как у
ворона, затем, возвращаясь к прежде заданному вопросу, на который
он, судя по всему, не очень хотел отвечать, стал рассказывать:
– Что мне тогда было? Восемнадцать лет. Бедовый был, несло,
всё к тому и шло.
– А как там? – Спросила обладательница роскошных рыжих во-
лос, нисколько не затрудняясь тем, что Корней Кондратьевич не желал
об этом говорить.
– Да, так, Милена, – сердито сказал Черногуз, но тут же, взяв
себя в руки, снова заговорил приветливо. – Нормально. Как в санато-
рии. Такие же люди. Такая же жизнь. Всё, как здесь. Работал на фаб-
рике, делал табуретки. Табуретка в день – норма. Сделал, отдыхай.
– 114 –
– А за что вас?
– За глупость, Милена. За глупость. Человека в компании убили.
Ну, и я пинал его, ударил ногой раза два. За это на десять лет и пошёл.
А тогда ведь как сидели? Не так, как теперь. Сидели и не знали, когда
выпустят. Но я, правда, не досидел. Вместо десяти – отсидел девять
лет и девять месяцев. Так-то вот. Отсидел, поехал в Мариуполь. Де-
сять лет моря не видел, а я ведь вырос на море. Пошёл на базар, купил
«колхозниц» две авоськи, есть у дыни сорт такой, маленькие и слад-
кие. И с этими авоськами на море.
Черногуз замолчал, нижняя челюсть у него задрожала, и он в
голос зарыдал, но, мгновенно перехватив дыхание, пришёл в себя.
– Что вы, не надо, – сказала Милена, испугавшись.
– Не буду, не буду, – успокоил её Черногуз и, продолжая рас-
чёсывать давно уже расчёсанные волосы, снова стал рассказывать. –
На пляже сидят все довольные, загорелые, улыбаются, а я как мерт-
вец – белый как мел, а местами и синий. Постеснялся я тогда даже
раздеться. Брюки снял, носки снял, а рубашку оставил. Так, в трусах
и рубашке, купаться и пошёл. Зашёл в море по колено и захмелел.
Дальше идти не могу. Знаешь, штуки выделывать стал. Стал зачёр-
пывать воду и подбрасывать на воздух. Вода рассыпается брызгами и
так часа три стоял и подбрасывал. Люди смеялись надо мной, но мне
не смешно было. Мне было страшно. Страшно было думать, что вот
так, могут взять живого человека и от моря, на котором он вырос,
спрятать на десять лет.
«А убивать людей в компании было не страшно?» – мысленно
спросил у Черногуза Фёдор. И удивляясь тому, что Корней Кондрать-
евич может говорить без акцента, вернулся в постель. Лёг под одеяло,
собираясь с минуту полежать, но, не заметно для себя, уснул.
*
*
*
Только на следующий день, после неожиданной встречи в ко-
ридоре, Галина нашла в себе силы и постучалась в дверь коммуналь-
ной соседки.
– Да, да. Входите, – услышала она из-за двери мужской голос.
Галя вошла и сразу сказала:
– 115 –
– Я извиняться пришла.
– Извиняться? Ах, вы про то. Я, не обиделся, – сказал незнако-
мец довольно искренно.
– Всё равно извините. Не для вас, для себя прошу, – настаивала
Галина и, опасаясь, что её не поняли, заторопилась с объяснениями. –
У моего старшего брата есть друг, Степан Удовиченко. Когда-то он
жил здесь, этажом выше, мы вместе росли. Так вот он, полгода назад,
извинился за то, что подставил мне в детстве ножку. Я споткнулась об
эту ножку, упала и разбила себе лоб. Представьте, я этого совсем не
помню, а он помнил, жил с этим, и только полгода назад извинился.
Я не помнила, а он извинился, значит это не мне, а ему было нужно.
Вот. А теперь это нужно мне. Честное слово, не знаю, как с языка со-
рвалось. Представьте себя на моём месте, я перепугалась. Простите
меня. Мне очень стыдно.
Сказав последние слова, Галина покраснела и простояла в мол-
чании довольно долго, а так как сидевший в инвалидном кресле забыл
её простить, задумался и тоже молчал, она после продолжительной
паузы снова заговорила:
– А ещё спросить пришла. Вам ничего не нужно? А то уже сутки
прошли. Вы один, Ефросиньи Герасимовны что-то нет, и может вам в
магазине... Мне не трудно и вам заодно покупать. Ой, что это? –
Вскрикнув, спросила Галя, увидев в руках незнакомца длинный рез-
ной мундштук.
– Это для вас, – застенчиво сказал он, протягивая мундштук.
– Это вы слышали, как я с Вандой разговаривала? Ой, какой
красивый! Спасибо. Но я должна кое в чём сознаться. Должна правду