Чтение онлайн

«Бандит твой Белоштан, – чуть не сорвалось с языка у Сидоренко, – обыкновенный вульгарный преступник, возможно, и с внешним блеском, на самом же деле – жулик, шулер, сукин сын, одним словом».

– Не надоели вам Белоштановы друзья? – спросил.

– А я женщина компанейская, – парировала Любчик, – и мне было приятно принимать их.

– Хотите подчеркнуть: люди собирались достойные и уважаемые?

– Раз или два в неделю Георгий Васильевич устраивал пульку. Вы играете в преферанс?

– Не дал бог разума.

– А ко мне приходили люди смышленые…

– И достойные?

– Куда уж достойней! Сам мэр города Пирий, еще Мокий Петрович с Хмизом…

– Директор базы, которого убили?

– Степана жалко, – погрустнела Любчик, совсем искренне, потому что действительно симпатизировала Хмизу: самый младший из всех Жориных приятелей, наверное, самый порядочный, без откровенного цинизма, которым отличались Пирий и Псурцев.

– Жаль, – сказал Сидоренко. – У Хмиза вся жизнь была впереди. Кто был заинтересован, чтобы убрать его? – спросил, не сводя глаз с Любчика. – Может, слыхали чьи-нибудь предположения на этот счет?

Тут Любчик, вспомнила, как пришел к ней Белоштан – это случилось в тот вечер, когда убили Степана. Она узнала об убийстве на другой день – в Городе пошли слухи о случае на двадцать третьем километре, ей позвонила Ольга Перепада, от нее ничего не скроешь, первая в городе сплетница, так вот, Ольга позвонила и без злорадства, зная, что Хмиз иногда бывал у нее в гостях, сообщила: кто-то застрелил Степана. А накануне вечером к ней приехал Жора, был он какой-то взвинченный и нервный, налил полстакана водки и выпил не закусывая, как алкаш в подворотне. Она предложила ему бутерброд с балыком или икрой, но Жора посмотрел на нее отсутствующим взглядом, налил еще полстакана и выдул одним глотком, водка только булькнула в горле. Шлепнулся в кресло: закрыл глаза и пробормотал:

– Вот и все…

– Что – все? – не поняла Любчик.

– Ничего…

– Ты никогда так не пил!

– Черт с ним! – внезапно вырвалось у Жоры. – Собаке собачья… – Он замолчал, внимательно посмотрев на Любчика, вымученно улыбнулся и приказал: – Выпей и ты.

– Неприятности? – поинтересовалась она, но Жора отделался какой-то шуткой и попросил чего-нибудь горячего – печенку или, в крайнем случае, яичницу.

«Как же он сказал тогда? – вспомнила Любчик. – Да… Собаке собачья… Слово „смерть“ он не произнес, но и так было ясно».

Тогда вечером она не придала этому значения, однако сейчас до нее дошел смысл этих слов – выходит, Жора уже тогда знал о Степином конце. А может?..

«Да, исключено, – повторила про себя Любчик, хотя никогда не была убеждена в противоположном. Наконец пришла к выводу: – Жора никогда и ничего не делал зря, следовательно, так было надо, и о Хмизе не стоит вспоминать. Забыть и поставить точку…»

Пожала плечами и ответила, не пряча глаза:

– Кто же мог угрожать Степану? Такой славный человек… Мы так переживаем его смерть…

– Георгий Васильевич хорошо играл в преферанс? – неожиданно спросил Сидоренко.

Любчик пожала плечами:

– Откуда я знаю…

– Проигрывал или выигрывал? Любчик наморщила лоб.

– Лучше всех играл Пирий: все называли его профессором. Выигрывал чаще всех.

– Много?

«Так я тебе и расскажу, – подумала Любчик, – что и Губа, и Хмиз, и сам Жора фактически сознательно проигрывали Пирию… За вечер – двадцать-тридцать тысяч, сама видела, как рассчитывались».

– Не знаю, не женское это дело.

– От любопытного женского глаза ничего не скроется, – возразил Сидоренко.

– После преферанса мужчины пили водку и закусывали, а я готовила ужин…

– А Псурцев играл? – вдруг спросил следователь.

– Нет, он приходил позже, – вырвалось у Любчика. Но сразу пожалела, что слова уже слетели с языка. – Вы не подумайте плохое, выпивали немного, по две-три рюмки, больше разговаривали.

– И о чем же?

«О цехе на Индустриальной, – в мыслях зло улыбнулась Любчик, – и о квартире в новом здании за миллион…»

– О чем могут говорить мужчины? – махнула рукой. – О футболе, киевском «Динамо», как оно обставит «Спартак»… Это мы о тряпках говорим, а у них футбол и политика, политика и футбол.

«А она не так проста, как кажется», – подумал Сидоренко и перевел разговор на другое:

– Белоштан помогал вам обживаться в этой квартире? Кооперативная или государственная?

– Знаете, сколько сейчас кооперативные стоят? – с испугом округлила глаза Любчик. – Где я такие деньги возьму? Квартира государственная, тут отец с матерью прописаны, летом они в деревне, осенью снова ко мне…

– Три комнаты на троих?

– Растет народное благосостояние! – нагло улыбнулась Любчик. – Партия выдвинула лозунг: до двухтысячного года каждой семье отдельную квартиру.

– Но у вас же была отдельная…

– Однокомнатная, а родителям в деревне трудновато.

– И поэтому они возвели в Дедовцах двухэтажный дом?

– Да… – вздохнула Любчик, спрятав в глазах злые огоньки, – мы решили не покидать Дедовцы. Там похоронены предки. Родители взяли у государства ссуду, кажется, сто тысяч, одолжили еще у соседей, я тоже помогла, вот и построились. А что, извините, нельзя?

– Да, – кивнул Сидоренко, – нельзя за счет государства незаконно улучшать свои жилищные условия. Знаете, какая на фабрике очередь?

– Не знаю и знать не хочу!

– Воспользовавшись знакомством с Пирием, вы обошли других.

– А вы, прежде чем делать такое безответственное заявление, спросите у самого Кирилла Семеновича, обращалась ли я к нему?

– Конечно, Пирий не подтвердит этого.

– Между прочим, нас трое в трехкомнатной, а в таких квартирах живут и по два человека.