Мальчик девочку искал
Шрифт:
– А чего странного?
– Не знаю… Ладно, подождем. Может, появится извозчик?
– Разве на извозчике можно уехать в Верхний мир?
– Смотря на каком…
И Авке представилась железная колесница со множеством фонарей, запряженная механическими существами вроде привратника Пустобрехуса.
Но ничего похожего не появлялось. Ничего и никого. "Не нравится мне это", – подумалось Авке. Ему очень хотелось домой. Даже сильнее, чем к Звенке.
Наконец к площадке подковыляло странное создание (Авка уже ничему не удивлялся). Это был черный кожаный мешок ростом с мальчишек, с большими коровьими глазами в верхней части и с короткими отростками – видимо, руки-ноги, только без пальцев. А еще у мешка был короткий хобот с воронкой. Воронка со свистом и хлюпаньем втягивала мусор.
Лучик смотрел на незнакомца с опаской, Авка же… ему почудилось в черном мешке что-то знакомое.
Мешок ласково помахал длинными ресницами.
– Здравствуйте, – сипло донеслось из воронки. – Август, вы меня не узнаете?
– М-м… – уклончиво сказал Авка.
– Я бывшая БЧП! Которая вас чуть-чуть не растворила… Теперь я понимаю, что была не права. Надеюсь, вы не очень обижены на меня?
– Н… нет. Но, по-моему, вы сильно изменились…
– Конечно! И внешне, и внутренне! Многократно уменьшилась в объеме, свалилась сюда и не знала, чем заниматься дальше! Спасибо господину Квадратусу! Он выяснил, что я могу теперь всасывать и растворять лишь всякие мелочи, разную ненужную чепуху, и назначил меня уборщицей мусора. Самая подходящая для меня должность! Всегда хватает работы, а сегодня – особенно! Всего хорошего… Ох, сколько сора! До чего неаккуратные граждане… – И бывшая БЧП, сопя и булькая, заковыляла дальше.
– Ну вот, теперь от нее только польза, – с удовольствием сказал Авка. – А то хотела царить во всем мире.
– Царить она не будет, – сумрачно сказал Лучик. – Но и наверх тебя не отвезет… Кстати, а зачем тебе туда? Здесь ты прославленный герой и… А-а-а!
Авка подпрыгнул и оглянулся. К ним, как воздушный шар, тихо подплывал двухсаженный шароглот. Он аппетитно облизывал толстые губы.
– Иди отсюда! – заорал Лучик.
– Убирайся! Пошел вон! – завопил Авка.
Оба замахали башмаками, которые все еще держали в руках (у каждого по одному).
– Махай – не махай, а песенка твоя спета, Лучезар Окрыленный, – густым довольным голосом, – заявил шароглот.
– Почему?! Чего я плохого сделал-то?! – взвыл несчастный стихотворец.
– А чего хорошего? Надо к переэкзаменовке готовиться, математику учить, а ты болтаешься неизвестно где! Мать с отцом себе места не находят… Ну-ка…
– А-а! Не надо!..
Но было поздно. Пузырчатый язык шароглота сделался узким и длинным. Дотянулся, опоясал бедного Лучика поперек живота и рывком унес в распахнувшуюся пасть. Хлоп! – красные губы сомкнулись. Шар сделал глотательное движение. Улыбнулся и поплыл прочь.
Да что же это! Будто и не было на свете Лучезара Окрыленного! Авка окаменел.
– Эй! Пора, – басовито сказали у него за спиной. Авка деревянно обернулся.
Другой шароглот колыхался в двух шагах.
– Ну-ка… – Он деловито вытянул язык.
– Я… не…
Но упругая сила сняла Авку с тротуара и унесла… куда унесла? Он не понял. В какой-то пахнущий зубным порошком сумрак. Показалось Авке, что его скрутили в длинный жгут, завязали множеством узлов и швырнули вверх. Он летел, летел и… шлепнулся.
Посидел, раскинув ноги, открыл глаза. И увидел, что он – под сухим осокорем. На Щетинистом острове.
Самый надежный друг
Первая мысль была о Лучике. Радостная. "Если жив я, значит, и он – тоже!"
Вторая мысль: "Ох, а башмак-то у меня!" Потому что Авка все еще сжимал в руке белую атласную туфлю. Небось, влетит Лучезару, когда явится домой изжеванный да еще наполовину разутый. Родители не поглядят, что Окрыленный…
"Да ведь и мне влетит! Мои-то башмаки тоже тю-тю…"
Однако сам страдай, а друга спасай. Авка, постанывая от ушибов, добрался по осокорю до дупла. Оттуда по-прежнему пахло гнилым деревом и грибами. Авка пустил в темноту руку с башмаком и разжал пальцы. Может быть, по хитрым путям Глубинного мира башмак доберется как-нибудь до хозяина…
Потом Авка сел в развилке. Тыквогонская столица синела за болотом – башни, крыши, купола. Шпили императорского дворца. Солнце было желтым, предвечерним. "Сколько же времени-то прошло?"
Надо было возвращаться. Авка посмотрел вниз.
Внизу, у могучего подножья ствола спал в колючей траве Гуська.
Он спал, устроив из необъятных белых брюк постель – одну штанину подстелил под себя, другой накрылся. Съежился, как буква Z. Мелко двигал ногами в розовых бугорках от укусов пауков-мохнаток.
"Значит, все же не пошел один через болото! Ну, я тебя…"
Авка скатился вниз. Не очень-то ласково шевельнул "хлястика" ногой. Честно говоря, дал пинка.
– Хорошо устроился! Как на маминой кровати!
Гуська поднял лицо. Оно было острее обычного, на щеках серые полоски. Но он тут же заулыбался. Шире, шире. Сел.
– Ой! А-а-авка… Ты живой!
Еще и сияет!
– А ты хотел, чтобы неживой!
– Нет! Я наоборот хотел! Я знаешь как боялся! Тебя нет и нет… Я думал: подожду еще один день, а потом полезу за тобой…
– Как… еще один? А сколько их прошло?
– Сегодня уже третий…
"Ну да! Там-то, внизу, солнце незаходящее! Все дни – как один…"
Но эта мысль проскочила где-то позади другой, главной: "Ох, а мама с папой что скажут!"
– И ты… все это время торчал здесь?!
– Конечно! Я тебя ждал…
У Авки – слезы фонтаном!
– А ты понимаешь, что сейчас дома творится? У отца сердце больное! Меня по всей Тыквогонии ищут! И тебя, идиота, заодно! Думают, что мы где-нибудь потонули!.. Бзяка-бояка поганая! Испугался паршивых мохнаток…
Гуська перестал улыбаться. Глаза… они сделались не глаза, а глазища. Он встал. Отвернулся от Авки. Молча натянул штаны, подпоясал их под мышками веревочным пояском. Оглянулся через плечо.
– Ты, наверно, сам… идиот, вот!! – Он все же не посмел сказать "бзяка". – Ты… что ли, думаешь, будто я здесь безвылазно? Я же сходил, как ты велел! Всё сказал! Что ты… что мы в деревне. А потом опять сюда… чтобы ждать… – И слезы у него, как у Авки…