Чтение онлайн

То воскресенье вошло в историю также потому, что вечером был зарегистрирован самый долгий пук. Саймон засек часы и увековечил подвиг Жиртреста — 28, 6 секунды. Жиртрест пообещал улучшить свой рекорд в следующий раз, когда на ужин будет печеная фасоль.

Капкан расставлен. Я подошел к Криспо после урока истории. Тот яростно пересчитывал булавки в упаковке и предупреждающе поднял руку, когда я попытался его прервать. Пересчитав все булавки, он захлопнул крышку и ударил кулаком по столу.

— Сделано в Германии, и поглядите-ка… двух не хватает! — провозгласил он. — Что еще можно ожидать от немцев поганых?

Я покачал головой, сокрушаясь такому безобразию, и решил не напоминать Криспо, что он сам взял две булавки, чтобы прикрепить на стену карту Британии на прошлом уроке.

Я спросил, можно ли посидеть с ним и поговорить о войне. В его глазах блеснул огонек, и он тут же пригласил меня на чай. Я вежливо принял приглашение и ушел на математику, разрабатывая план послеобеденного нападения.

Классно пообедал с Папашей. Мы часами обсуждали первый том «Властелина колец». Папаша блестяще изобразил Гэндальфа, и мы вместе перечитали тот отрывок, где хоббиты спасаются от Черных Всадников. Откупорив вторую бутылку красного, Папаша разговорился (по большей части о том, что ждет меня в следующих главах). Но потом резко замолк и уставился на меня.

— Джонно, — сказал он слегка заплетающимся языком. — Если верить слухам, вскоре состоится твой актерский дебют.

Меня словно током ударило, но как я ни упрашивал его рассказать поподробнее, он не поддавался и быстро сменил тему, заговорив о моем отвратительном выступлении на крикетном поле в прошлую субботу. Я объяснил это стрессом из-за дурацкой шутки с Андерсоном и несуществующими ногами его несуществующей сестры. Папаша расхохотался и весело захлопал в ладоши. Оказалось, тридцать пять лет назад он попался в точности на такую же удочку. Только тогда ребята заставили его мучиться целый месяц, прежде чем раскололись! Трудно представить, что Папаша когда-то учился в школе (а тем более был старостой). Мне кажется, он был бы полным лузером — но в те дни все, должно быть, было иначе.

15.15. Пришлось прервать Папашу, декламировавшего в лицах сонеты Шекспира — я понял, что уже на пятнадцать минут опаздываю на чаепитие к Криспо. Сломя голову побежал по тропинке и наконец очутился у старого дома, заросшего плющом и окруженного толстой живой изгородью. На просторной веранде в старом кресле-качалке сидел мой учитель истории.

15.17. — Будь ты в армии, Мильтон, тебя бы расстреляли за дезертирство. — На лице Криспо появилась невеселая улыбка. — Конечно, — продолжил он, — солдатам кое-какой страны хватило и семнадцати минут, чтобы пуститься в бегство, как жалкие крысы. Но оставим на потом этих треклятых итальяшек, верно?

— Извините за опоздание, сэр, я задержался…

Криспо оборвал меня, недовольно заворчав и махнув рукой, от старости покрывшейся чешуйками. Его домработница Глория поставила перед нами чай с печеньем и ласково мне улыбнулась.

— Милая девчушка, эта Глория, — сказал Криспо, когда она ушла. — Заботится обо мне с тех пор, как моей Сибил не стало. Только взгляни, какие красивые лилии она посадила. Белые. В старости такие вот только мелочи и радуют, Мильтон.

Тут я впервые обратил внимание на большую клумбу с белыми цветами. Из сердцевины каждого цветка торчала длинная желтая тычинка. Криспо был прав: только взглянешь на них — и на душе сразу хорошо.

— Итак, — сказал он вдруг, расплевав по своему свитеру крошки от печенья, — с чего мне начать и что именно ты хочешь знать?

Не успел я ответить, как Криспо начал свой рассказ о войне с самого прихода Гитлера к власти в начале 1930-х. Время пролетало незаметно, мы пили чай с печеньем, и я напрочь позабыл о часах, погрузившись в ужасный мир прошлого. Иногда я задавал вопрос или ахал от удивления, искреннего или притворного, но парадом командовал Криспо, и остановить его было так же сложно, как Жиртреста на кондитерской распродаже.

День сменился вечером. Близилось время ужина и домашних заданий, а я по-прежнему даже не заикнулся про Макартура. (Более того, проговорив почти три часа, Криспо дошел лишь до весны 1941-го!) Я неохотно попросил разрешения уйти, но Криспо отказывался отпускать меня.

— Кто твой заведующий корпусом? — спросил он.

— Уку… мистер Уилсон, — ответил я.

Криспо позвал Глорию, и та принесла телефон. Затем он позвонил Укушенному и сообщил, что я сегодня буду заниматься у него дома. Дело было сделано. Глория принесла одеяло и накрыла старику ноги, чтобы от осеннего сквозняка у него не ныли кости, и мы снова вернулись в мрачный 1942 год.

Наевшись от пуза вторым за сегодня ростбифом, я проследовал за Криспо в уютную гостиную, где горел дровяной камин. Вся комната была увешана картами, схемами и артефактами времен Второй мировой. Наконец мне удалось улучить минутку, когда Криспо замялся, вспоминая день нападения на Россию, и я заговорил о школе в те годы. Криспо пришел в восторг, когда я упомянул ту учительскую фотографию 1944 года.

— Ах да, 1944-й! В моем плече тогда было с полтонны шрапнели. Подумать только — тридцать два года мне было тогда, и я по-прежнему здесь. — Он надолго замолчал: перед его глазами проносились годы. Я решил, что настал момент: сейчас или никогда.

— Скажите, сэр, что случилось с Макартуром?

На секунду Криспо растерялся, словно припоминая что-то, но потом его глаза вдруг потемнели в свете пламени.

— Это давно забытые дела, Мильтон. Что тебе до них? — Теперь настала моя очередь растеряться. Я пытался что-то промямлить в ответ, но Криспо снова заговорил, не дожидаясь ответа: — Макартур был хорошим человеком. Но… сложным. И хорошим другом. Мы с ним частенько болтали — его сын тоже был на войне. — Снова долгое молчание. Криспо уставился на огонь, погрузившись в размышления.

— Почему он покончил с собой? — Я решил не ходить вокруг да около. Криспо посмотрел на меня странным недоуменным взглядом.

— Покончил с собой? — спросил он. — Говоришь, он покончил с собой, Мильтон? Я… хмм… я… — И тут он замолчал. Неужели он хотел сказать, что это было не самоубийство? А несчастный случай или даже… убийство? Мое сердце бешено колотилось — я, Джон Мильтон, вот-вот разгадаю тайну Макартура!

Но потом Криспо проговорил:

— Я не видел его смерть и рад этому. В то время я был на пути в Северную Африку. Я навсегда запомнил его гордым и жизнелюбивым человеком. Хорошим человеком. — Он снова замолк.