Чтение онлайн

Дед выбрался из машины тяжело и осторожно. Сделав несколько шагов, он опустился на землю и лег ничком. Русинский бросил взгяд через плечо и усмехнулся. Неспешно он приблизился к пятнистой титанической фигуре. Вопреки своим ожиданиям насчет молитвы подземным богам, он увидел, что Дед лежит молча и вовсе не подает признаков жизни. Только сейчас Русинский заметил, что левое плечо и рука Деда залиты кровью.

Он опустился на колено и перевернул Деда на спину. Тот открыл глаза.

– Бинт в правом кармане, спирт во фляге, - просипел он.
– Не хотели отдавать, суки... Почему все офицеры - хохлы? Целый ящик "Посольской" им выставил...

Русинский быстро нашел бинт, разодрал рукав афганки, промыл рану спиртом и перевязал плечо. Пуля прошила мышцу навылет и не задела кость, но Дед потерял много крови. "Как же мы не грохнулись", - не без любопытства подумал Русинский, когда поил Деда из фляги.

– В больницу надо, - с сомнением сказал он.

Дед усмехнулся:

– В советсткую больницу - с огнестрельным?.. Нет, я по вашим кумам не соскучился...

Он усмехнулся еще шире (питье начало действовать, подумал Русинский) и оперевшись на своего напарника со стоном и замысловатым матерком вздернул свое тело на ноги. Русинский успел поддержать его, иначе бы Дед рухнул, но тот оттолкнул его руку и, пошатываясь и вздыхая, упрямо направился к машине.

Усевшись за руль, Дед откинулся на спину и закрыл глаза.

– Чья машина?
– полюбопытствовал Русинский.

– А, - Дед шевельнул больной рукой и поморщился.
– Найдут где бросили. А не найдут, так меньше по гостиницам сношаться будут. Комсомольцы гребаные...

Немного покопавшись в карманах, Дед вынул пачку табака и принялся сворачивать сигарету.

– Ну и что теперь делать?
– спросил Русинский.
– План есть? Какая диспозиция?

– Сам решай. Ты положительный герой, не я.

Русинский хмыкнул.

– Положительные герои обеспечивают семьи, покупают им жратву и телевизоры, и всякие хитрые телефоны, побеждают фашистов, решают проблемы, покрывают позором все, чего не понимают, а я просто хочу быть свободным.

– Тогда тебе туда, - сказал Дед и равнодушно кивнул прямо перед собой, в направлении, где в густой кедровый лес уходила узкая, едва различимая тропа.
– Там твоя Тварь. А я там уже был. Мне она по фигу.

Русинский задумался на минуту, затем, преодолевая подступивший к горлу комок, сказал:

– Моисей... Тебе не жаль свою дочь?

Дед окаменел. Его взгляд, казалось, обернулся внутрь его существа. После долгой паузы он ответил:

– Все предрешено... Ревекка никогда не принадлежала мне. Знаешь, дети редко продолжают дело отцов. Они - другие люди, со своей судьбой. Она была просто в плену. И не могла вырваться. Не хотела вырваться, точнее, потому что они перекрыли ей весь ее разум... А может, понимала, что все слишком поздно. Не знаю... Ты спас ее. Да, ты ей помог. Но это не важно. Я не привязан к ней. Род - ничто. Народ - ничто. Все приходит и уходит, это даже не ветер - просто вакуум. Но то, чему мы служим, имеет смысл - пока мы служим. И ты, и я, мы все можем уйти Домой прямо сегодня. Но кто тогда будет утирать сопли этим несчастным?

– По-моему, они вовсе не желают, чтобы им утирали сопли. Болезнь - их нормальное состояние. Они гордятся болезнью. И стараются заляпать других.

– Может быть, поэтому?..
– кротко спросил Дед.

Русинский вздрогнул. Черт побери, подумал он. В другой ситуации этот разговор мог показаться просто шизофреническим. Или в лучшем случае фальшивым, бутафорским, цирковым.

– Они должны прийти в себя, - снова заговорил Дед.
– Если твой долг поддерживать этот порядок, ты найдешь радость и смысл в том, чтобы его поддерживать. Земля должна вертеться.

– Но чтобы другие пришли в себя, чтобы голова не кружилась, надо остановить карусель. Или ее остановят? Но кто? Когда?

Дед ничего не ответил.

Русинский чувствовал свою правоту, но так, что лучше бы он ее не чувствовал. Его не покидало ощущение, что он стоит в двух шагах от какой-то истины, у ширмы, за которой скрывается нечто мешающее ему быть свободным, а не рабом, самой живой и, пожалуй, единственной мыслью которого всегда была мысль о побеге; впрочем, он с отвращением подумал о тех рабах, что смирились со всеми маразмами, тайно и явно управляющими их поведением, рабах, что со временем повысились до проповедников рабства и палачей для неугодных.

– Дед, подскажи мне... В чем я не прав?

– Да просто в том, что ты стремишься стать правее всех, - со спокойной раздумчивостью заметил Дед.
– Не надо разочаровываться в людях. У нас всех общее начало, и все будем вместе в один день. Чего ты ждешь от них - здесь и сейчас? Все их действия, мысли, ошибки, взлеты, - все продиктовано судьбой. Общим Направлением. Они просто топают маленькими шажками по дороге, и не их вина, что мы раньше их вспомнили, куда ведет эта дорога, и что вокруг сплошные миражи. Их пугает смерть, они хотят быть уважаемы, а в конфликтах между добром и злом выбирают деньги. Ничего не жди от них, ни добра, ни зла. Не лезь к ним в душу. Ты к ним привязан. Они тебя задевают. Они в твоем сердце, а твое сердце полно страстей. Оно должно быть пустым и светлым... А потом исчезнуть. Вместе с тобой.

Русинский попытался представить пустое сердце, но смог только вспомнить цветное фото из какого-то медицинского журнала - сердце, из которого выкачали всю кровь во время операции. Вместе с тем он почувствовал, что его не бросает в дрожь это воспоминание, ставшее гораздо более реальным, чем в тот день, когда он смотрел на картинку, ведь это сердце стало его сердцем; просто это был мотор биологической машины, одной из тех вещей, которые он часто менял на протяжении миллиардов лет своего существования.

– Ладно, - отрезал Дед, запуская двигатель.
– Тебе прямо, мне направо. Ты еще здесь?!

Чувствуя легкий звон в голове от событий последних дней, и в особенности от этого разговора, Русинский смотрел, как машина делает разворот и выправив движение на дорогу, исчезает в последней, отступающей в лес тьме.

X

25 марта 1986 года. 8:20 утра.

Из хвойной душной полутьмы выступила чугунная ограда. Высокие, проржавленные, но крепкие ворота были заперты наглухо. За ними виднелась каменная усадьба - не слишком большой дом с потекшими стенами, наводя на мысль о расстреле хозяина в 1917-м. В усадьбу за оградой вела маленькая калитка. Осторожно толкнув ее витиеватый узорный металл, Русинский вошел внутрь.