Чтение онлайн

Русинский заметил, что давно лежит на спине строго параллельно земле, только на высоте около пятидесяти сантиметров над заснеженной почвой. Вдруг раздался голос Деда. Голос доносился не справа, не слева, не с других сторон, а прямо в голове.

– А зоф. Пора, - сказал Дед. (A sof - заканчивай, хватит (идиш)).

С некоторым удивлением Русинский заметил, что его ноги медленно поднимаются, тело как бы раздваивается, - тело, к которому он так привык за свои годы, оставалось лежать на земле, и от него отделялся его тень, более прозрачная, сиявшая как лунный свет. Он видел происходящее как бы стороны и понимал, что в любой момент может вернуться в одно из своих тел, и в тот же миг тонкая эманация исчезнет, снова спрятавшись внутри кожи, костей и мышц.

Но думать об этом не хотелось. Тонкая часть его тела отделилась от своей плотной упаковки. Русинский осознавал, что гораздо большей частью принадлежит к этой тени, отбрасываемой невидимым солнцем, которое - он точно знал - светит где-то рядом, несмотря на хмурое утро, которое все - обман, мистификация, как и он сам, и все его тела, сколько бы их ни было, и все окружающее, и все, чем можно его воспринять - настоящее было где-то рядом и очень далеко, но все живое вращается вокруг этого Солнца, увидеть которое можно лишь в минуты очень сильного экстаза или невыносимого страдания, - не сомневаясь в этой догадке, подумал он.

Они парили в воздухе. Это вовсе не напоминало парение космонавтов в невесомости, стукающихся об углы и предметы. Пространство вокруг было ясным и свободным - родной средой обитания. Они перебросились парой фраз, но, скорее всего, звука в привычном понимании не было: мысли направлялись напрямую от одного сознания к другому.

– Именно так в древности передавали основное знание, - сказал Дед. Прямая передача представлений. Когда ученик возращался в физическое тело, он становился Дважды Рожденным.

– Да, так эффективнее, - сгласился Русинский.

– Можно было бы слетать куда-нибудь в Америку или в глубокое прошлое, или в будущее, но времени нет.

Русинский блаженно подумал о расстоянии и границах, которые ничего теперь не значили, вместе с той сворой, что создала их, и властвует над ними, но голос Деда вернул его к тому, что происходит на обратной стороне размышлений:

– Стоп. Гости.

Русинский едва удержался, чтобы привстать. Зрелище завораживало. Густой бледно-серый поток волной надвигался к четырехугольным стенам скотомогильника, словно нечаянный луч Луны проникал в прокуренную комнату. Вскоре поток разлился в две стороны, окружил могилы кольцом. Русинский заметил, как из общей массы отделились очертания человеческих фигур. Все они не проронили ни звука. От толпы отделились четверо и прошли к железным люкам, остановились каждый напротив одного и точно по команде произнесли долгие тянущиеся в воздухе заклинания, состоявшие главным образом из гласных.

– Это Сензар, - раздался шепот Деда.
– Древний священный язык. Его раньше все маги планеты знали.

Из люков потянулся свет, такой же бледный и серый. Четверо помогали потоку пассами рук, пока лившиеся из могил струи не излились на землю, собираясь в подобие тумана, сгущаясь в шарообразный ком. Вдруг из туманного шара вышело одно существо, за ним - другое, третье, четвертое... Русинский насчитал двести существ - и это, вне сомнений, были кони всех известных ему мастей и пород. Они вышли из загона, собрались в поле и мирно стояли, прядая ушами и мотая гривами. Тени очень быстро рассредоточились, запрыгнули на спины коней, и устремились прямо и покато вверх.

– Скорее!
– крикнул Дед.
– Запрыгивай! Уйдут, козлищи!

Тени отодвинулись вдаль. Дед и Русинский побежали к табуну. Русинский выбрал белого ахалтекинца с постриженной гривой и разом махнул ему на спину. Раздалось тонкое ржание. Набирая силу и высоту, вслед за конной турмой они ринулись в галоп, поднимаясь все выше и выше. Русинский вцепился в гриву руками и смотрел прямо перед собой. Казалось, звезды наступают на него, становятся больше и ярче. Он взглянул вниз. Где-то под копытами коней проплывал ночной Малкутск. Мигали трассеры микрорайонов; прямые улицы переливались синими, красными, желтыми огоньками. Они были на высоте около десяти тысяч метров, и набрали ее так быстро, что захватывало дух лишь стоило об этом подумать. Страха не было - вначале только любопытство, а потом - чувство полета, непередаваемое, мощное, быстрее ветра (внезапно он вспомнил это сравнение, давно казавшееся ему избитым). Они летели в воздухе, сделали круг над городом и устремились куда-то к северу. Справа поблескивало Озеро.

Клин перечеркнул небо, словно шрам на лице ребенка. Клин то выравнивался, то рассыпался в черный шлейф, виляя змеиным хвостом, и когда впереди ударили лучи Солнца, выглянув из-за кровавых облаков, когда он заметил, как распускается роза Ворот, ум его пронзил нечеловечески острый, режущий крик Деда:

– Р-Р-РУБИ!!!

Впереди вздрогнуло, задрожало; вражеская турма развернулась и, секунду постояв на переминающихся резвых ногах, сплошным тяжелым валом двинулась на них.

Русинский левой рукой впился в гриву коня. В его деснице возник меч, пылающий и раскаленный, плавя темный воздух. Он сам пылал сильнее меча, словно подожженный лучом зари, все было ясно, и открыто, и неизбежно, все вело к славе, бессмертной, как Ничто, и в этот миг Русинский понял, что меч - это его мысль, и власть ее безгранична, отраженная согласием небес, и что орда перед ним - лишь тьма и зло и нету в ней ни правды, ни добра, а лишь насилие и злоба, и отведя назад легкую руку с мечом, налившись бешеной силой, он привстал на коленях и содрогнул пространство вертикальным кличем:

– УУРРРАААА!!!

Они врезались во вражеский строй. Засверкало оружие. Летели черные куски, мелькали темные лица, хлестала встречная черная слизь, и Русинский был мечом, а меч был Богом. Послушный приказам всадника, конь фыркал и протяжно ржал - его заливала чужая кровь, и гарцевал, вздымался на дыбы, бросаясь в пекло; вместе они проложили дорогу к ярому светлому диску впереди, но когда за спиной остались только смерть и паника, в последний миг, обернувшись, Русинский увидел несущуюся на него колесницу и перекошенное ненавистью лицо, гриву на шлеме и сведенные скулы и пронзительно кричащий рот, и с прочертившим полукруг ударом чудовищной палицы Русинский рухнул куда-то бесконечно вниз.

IX

24 марта 1986 года. 19:20 вечера.

– Вставайте, граф. Вас ждут великие тела.

Русинский с трудом разлепил веки. Свет люминисцентных ламп разливался в окружающем пространстве, границы которого он еще не мог поределить. Приподнявшись на локте, Русинский попытался встать. Тошнота откинула его обратно на спину, но справа и слева возникли двое похожих на статуи атлетов и, схватив его подмышки, вскинули в вертикальное положение. Русинский несколько раз хватанул ртом воздух. Тошнота понемногу отступила.

Он находился в большом бетонном гараже, где в ряд выстроились трофейный "Виллис", белая "Победа", красный "Мерседес" и четыре "ГАЗ-24" того траурно-черного цвета, что всегда оставлял в его сердце неизъяснимо тоскливую ненависть к властям, когда членовозы областного значения проносились по улицам Малкутска.

Пошатываясь, пытаясь унять дрожь во всем теле, Русинский исподлобья уставился на расплывчатую фигуру, стоявшую напротив. Когда мельтешение и молочные сгустки сошли с его глаз, он увидел, что перед ним - Гикат Даздрадемаевич, улыбающийся с веселой насмешливостью.