Чтение онлайн

***

Продолговатое жестяное крыло с едва заметным уклоном вверх отбрасывало тень на стену. Похоже, это был край карниза. Внизу, на проржавевшем изогнутом выступе, висела продолговатая капля, подрагивая под легким ветерком.

В небе скапливались первые вечерние сгустки, но Солнце еще не покинуло горизонт. На нижнем крае капли появилось небольшое утолщение, наливаясь уходящим солнечным светом все больше и больше. Казалось, что нижний край водяной границы скрипит, прогибаясь под тяжестью земного притяжения, уже не выдерживая натиск, - и вдруг от сияющего массива оторвался шарик и, вытянувшись в полете, расплющился о лоб Русинского.

Он попытался поднять руку, и движение удалось ему со второй попытки. В голове было пусто. Вставать не хотелось, но превратившийся в мерзлую глыбу мозг постепенно возращался к жизни, и Русинский, сцепив зубы, приподнялся на локте.

– Ну и оттепель, - прошептал он без всякого выражения, глядя на измазанное грязью пальто. Затем сделал еще несколько рывков, отозвавшихся резкой болью в висках и левом боку, и присел на корточки, пережидая, когда пройдут мутные позывы к рвоте.

Первым делом, поднявшись и отпустив стену с грязно-серой кирпичной кладкой, заляпанной еще строителями, Русинский снял с себя пальто и свернул его вовнутрь. Немного подумав, он освободил карманы от пачки "Родопи", коробка спичек и двух скомканных десятирублевок, и бросил пальто в жидкий снег. Ноги сами понесли его, отяжелевшего и кренящегося на оба борта, в квартиру на третьем этаже, в первом подъезде, где еще, должно быть, не выветрился кофейный аромат.

Дверь была приоткрыта. Мертвенное чувство - первое за последние десять минут, после боли и усталости - поднялось от диафрагмы и сжалось в горле, когда Русинский толкнул дверь и вошел внутрь.

Комната пережила непродолжительную схватку: пара ваз была разбита, журнальный стол опрокинулся. Маг лежал на ковре в зале, подогнув под себя левую руку и выбросив вперед, в сторону окна, правую. На его груди был заметен аккуратный порез, сделанный ножом с треугольным лезвием. Под лопаткой и возле рта собралось немного крови.

Русинский опустился на диван, с силой сдавив ладонями голову. Партизан... Кино. Но они не смогли взять то, за чем пришли.

Закурив, Русинский обвел комнату взглядом. Затем бросил сигарету в пустой кофейник, поднялся и, взяв с вешалки в прихожей черный плащ Мага, осторожно прикрыл дверь. Только на выходе из подъезда он подумал, как ему повезло - никто не вызвал милицию.

VIII

23 марта 1986 года. 10:05 вечера

Гвардейское предместье лежало во влажной холодной тьме, будто затонувшая подлодка. Русинский осторожно пробирался вдоль единственной улицы, лишь по собачьему лаю догадываясь, что где-то рядом есть жизнь.

Полчаса назад, оставив попутный трактор с портвейновым рыцарем полей, испытывавшим явное влияние ницшеанства, Русинский понял, что дом Брама ему придется искать интуитивно или наощупь - в общем, полностью положась на судьбу. Дом номер двадцать один, сороковой от точки пересечения центрального бездорожья с местным, - эти несложные на первый взгляд координаты заставили его ходить от одной стороны улицы к другой, от забора к забору, но ни один не обозначался цифрой. Сбившись со счета, он насчитал уже как минимум три сороковых дома, но все они оказались развалинами, населенными псами. Русинский решил идти до конца - не до конца улицы, которую он прочесал уже трижды, но до конца круга, должного размотаться в спираль с наступлением утра или со смертью терпения.

Улица выливалась в поле, перечерченное квадратами Гвардейского Ордена Кутузова кладбища. Там гулял ветер и кто-то орал песни. В черном холоде поблескивали островки пористого льдистого снега. Русинский обнаружил, что вновь его вынесло на окраину, и сжав кулаки, решил вернуться обратно.

Метров через двести он остановился как вкопанный. Он мог поклясться, что это этого дома здесь не было еще пять минут назад. И тем не менее, крепкий сруб с витиеватым узором на окнах (ему почудились замысловатые комбинации со звездой Давида) - дом с большой белой цифрой 21 и горящим в окнах светом, немного выступавший в прямую как могила улицу, стоял перед ним.

Справа от массивных ворот была дверь. Русинский постучал в нее кулаком. Где-то взвилась, затявкала шавка, разом поддержанная другими. Во дворе по-прежнему царила тишина. Ни единого звука. Русинский отошел на полметра и с чувством всадил ногу в доски двери. Шавки замерли, затем взорвались оглушительным испуганным лаем, уже не по привычке и от чувства долга, но вполне по личным мотивам, поскольку цепь мешала им убежать. Вдруг Русинский заметил крохотную кнопку звонка и, мысленно измываясь над самим собой, придавил ее пальцем.

Через мгновение дверь приоткрылась. В щели возникло грубое и волевое, словно из куска базальта вырубленное лицо с горящими выпуклыми глазами. На минуту лицо впилось взглядом в Русинского, пристрастно изучая его и словно к чему-то принюхиваясь. Наконец Русинский произнес:

– Вам привет от Неисчислимого.

– Ты знаком с Богом?
– хрипло спросило лицо.

– Я знаком с математикой.

– Проходи. Эйн-Соф Ковалевский, твою мать...

Громыхнул замок, звякнула цепочка, поразившая Русинского самим фактом своего существования в этом предместье, и Русинский проник во двор.

***

Следуя за огромной спиной он вошел в избу. Обстановка была казарменная: стол, тумбочка, две табуретки, с истеричной аккуратностью заправленная кровать и древний, но весьма дорогой шкаф из красного дерева, словно притащенный сюда каким-нибудь прапорщиком, охраняющим музей. Вокруг распространялся пряный запах табака Drum, перебиваемый амбре явно самогонного происхождения.

Примостившись на широком разлапистом табурете, через полчаса Русинский окончательно убедился, что Дед не обращает на него никакого внимания - он сидел за столом и ловко прошивал подошву сверкающего офицерского сапога. Экипировка его вполне соответствовала домашней обстановке: ношеная афганка, обтянутая хэбэшкой фляга, портупея и синие военные носки. Кашлянув, Русинский поднялся, вынул из карманов плаща предусмотрительно купленную водку в количестве двух поллитровок, и без лишнего пафоса выставил их на стол. Дед не отвлекся, и лишь когда Русинский вновь оседлал свой табурет, Дед прохрипел - впрочем, не особенно раздражаенно:

– Еще один из внутреннего отдела. Юноши с горячим сердцем и чистыми руками. Как вы задолбали.

Наконец Дед окончил работу, натянул сапоги, притопнул ногами и неспешно, с достоинством и даже некоторой брезгливостью, присел за водконоситель. Бутылку он откупорил зубами, затем сгреб из шкафа и выставил пару пятидесятиграммовых граненых стаканов.

Первую стопку они выпили молча. Ни один не коснулся квашенной капусты, горою возвышавшейся между ними. Так же точно прошла и вторая. Лишь после третьей Дед зачерпнул щепоть и благостно отправил в кратер своего рта. Русинский воздержался.