Марьина роща
Шрифт:
— За угощенье спасибо, а только, молодые люди, безобразить нельзя. У меня честный дом, и я такое не позволю…
— Это вы о чем, Андрей Терентьич?
— Сами знаете, о чем. Нешто не слыхали, как мне жена жаловалась? Перегородка-то у нас не каменная. Такого мы в своем доме терпеть не можем. Вот!
Подошел третий художник и, вытирая руки тряпкой, сказал:
— Извините, Андрей Терентьевич, мы не знали, что вы старообрядцы.
— Какие там старообрядцы?.. Безобразить, говорю, нельзя! Жену мою рисовать на посмех всей рощи… Да я в участок заявлю!
— Какой посмех? Что вы, хозяин?
— А что вы на печке нарисовали? — И, резко повернув, он зашел со стороны окна. Действительно, на беленой голландке был углем нарисован человек в рост. Но совсем не женщина, а монах в скуфейке, аскетического сложения, с туманным взором…
Катков стоял разинув рот, а художники журчали наперебой:
— Да что вы, разве мы себе позволим вас обидеть?
— Это я эскиз для одной церкви делал.
— У нас заказ намечается, подмосковную церковь летом расписывать. Вот и упражняемся. Где ж такой величины холст взять?
— Мы этот рисунок мигом замажем, если вам не нравится.
— Да вы, оказывается, тонкий ценитель искусства!
— Да я… да нет… — бормотал Шкалик и, еще раз убедившись, что рисунок божественный, а не похабный, дал задний ход.
Софья Степановна сама смотрела в окно; язва — бабка Алена была подведена и ткнута носом туда же. Она долго качала головой, сомневалась, но под давлением неоспоримой действительности сослалась на слабое зрение. Тем дело и кончилось. В дальнейшем отношения оставались безоблачными.
А через несколько дней к художникам пожаловал степенный посетитель. Был он высокого роста, с благообразной бородкой.
— Порошков Иван Иванович, — представился он, подавая каждому сухую руку лопаточкой. — Будем знакомы к взаимной выгоде-с.
Он вежливо отказался от угощения и перешел к делу.
— Наслышан я, молодые люди, собираетесь вы храм расписывать. А раз так, не миновать нам с вами приятное знакомство иметь… Я, изволите видеть, Порошков Иван Иванович… Неужто не слыхали? Так когда думаете начать?
— Что начать, извините?
— Ясно: скоблить.
— Не ясно. Что скоблить?
— Хе-хе, какие вы-с. Да вы, может, в первый раз?
— Да, собственно… конечно… в первый раз… переговоры ведем…
— Вон оно что-с! Так вот о чем у нас разговор, молодые люди. Как приступите к делу, что вам в первую очередь нужно? Нужно вам старую краску долой снять-с. Уж я вас прошу, снимайте осторожнее старую позолоту, на бумажку там или в тряпочку. Да снимайте поглубже: старинные мастера для крепости клали ее в два-три слоя. Что наскребете, несите мне. Обоюдно выгодно-с.
На том и порешили, хотя никакой церкви в виду не было.
После ухода Порошкова заглянул Шкалик:
— Крохобор приходил? Какой это золотой клад у вас обнаружил? A-а, вон что, понятно. Ох, и смекалистый человек Иван Иванович!.. Неужто в самом деле не слыхали? Самородок, можно сказать. В Москву в лаптях пришел, а теперь вон какую мастерскую поставил, что твой завод. Как где? Да у линии, против зеркального заведения Алешина… Тоже не знаете? Ну и ну!.. И стал Иван Иванович заниматься золотом. У нас в роще всякие работяги живут. Есть, конечно, и золотарики. Кунаева, конечно, знаете?.. И Хвостова не знаете? Вот это самые крупные хозяева, на Хлебникова работают. Да помельче хозяев с десяток найдется. На них работают мастера и на дому, и в провинции. Так до чего додумался Порошков! Сговорился со всеми мастерами: раз в год им полы перестилает, там, где они работают. Зачем? А вот: золотарик, когда работает, теряет на обточке маленько золотой пыли. Садится эта пыль на пол, забивается в щели, и никакой бабьей тряпкой ее не возьмешь. Иван-то Иванович эту самую пыль вместе с половицами забирает — и в свою мастерскую. Знает он способ отделять золото от других металлов и отовсюду его вытапливать… Лет за пять поднялся человек из этой самой пыли. Скоро будет первым в роще богачом, и так уже церковный староста. Все золото в банк сдает, оттуда тоже работу берет, за это ему в мастерской охрана — городовые; иначе давно разорили бы.
Удивлялись студенты:
— Ну и Марьина роща!..
Заводские рабочие в Марьиной роще в то время не составляли сколько-нибудь значительной группы. Здесь преобладали ремесленники, «самостоятельные» и кругом зависимые. Прежде фабричные с завода Густава Листа селились здесь редко. А сейчас, когда стала застраиваться Марьина роща, обыватели стали охотно пускать квартирантов; для многих это была серьезная добавка к скудному заработку, а для тех, кто в деньгах не нуждался, — некоторое развлечение. Вот сдавал же комнату лавочник Блинов; жил в хорошем доме с женой и с больным братом, пустил жильца — механика с прохоровской «Трехгорной мануфактуры», Михаила Михайловича Савина, и не мог нарадоваться удаче.
Был механик жилец спокойный, частенько дома не бывал по нескольку суток, с хозяином беседовал на умственные темы; захаживали к нему знакомые, такие же солидные, приличные люди, беседовали тихо, скромно, оставались порой ночевать. Иногда механик присылал их ночевать с запиской к хозяину, а сам работал в ночную смену. Блинов питал к солидному жильцу симпатию и полное доверие. У жильца была тьма родственников и знакомых из провинции. Они приезжали со своими корзинками и мешками, а иные и вовсе налегке, и обязательный лавочник помогал приятному жильцу размещать их по соседям от поезда до поезда, — разумеется, безо всякой там прописки. Соседи уважали Блинова, уважали его жильца, да и кто откажется заработать полтинник, пустив человека переночевать?
Свои, коренные марьинорощинцы — сперва гимназисты, потом студенты — появились в начале века. Усилился напор разночинцев и кухаркиных детей в московские гимназии, из которых только первая и пятая еще с трудом сохраняли свой исключительно дворянский состав и то только до 1905 года.
Разумеется, в средние, а тем более в высшие учебные заведения шли только дети зажиточных обывателей Марьиной рощи. Девочки юркими стайками бегали на Александровскую, где в новом кирпичном доме открылась частная гимназия Иловайской. Мальчики в шинелях, с большими тюленьими ранцами ездили в разные гимназии и реальные училища сперва на конке, а с 1907 года — и на трамвае, который наконец связал Марьину рощу с центром.
Желтые аугсбургские вагоны с трясущейся световой арматурой, с невиданными ременными держалками сперва казались чудом техники. Первыми освоили их ребята, причем не только платные сиденья, но и бесплатные буфер и «колбасу». Ехать в гимназию было далеко, каждая станция (примерно километр) стоила пятак, а из проездных сумм необходимо было сэкономить на мороженое осенью и на пирожок зимой. Отсюда — буфер и «колбаса», свистки городового, попрание чести учебного заведения, а иногда и неприятные объяснения с родителями.