Чтение онлайн

Две матери и верный друг Ваня».

Во двор вошел военный. Его суконная буденовка видала виды. Обмундирование чистое, ладное, в петлицах — кубики, а на груди — какой-то диковинный орден вроде звезды. Военный осмотрелся и неуверенно пошел к покосившемуся крылечку двухэтажного серого домика, ткнулся в дверь нижней квартиры, увидел замок и замер в раздумье. Сверху послышался топот босых ног, свист, и по перилам прямо на военного съехал встрепанный паренек.

— Ну, здравствуй, — серьезно сказал военный.

— Здравствуй, — ничуть не удивился паренек. — Ты к кому?

— Павлушковы здесь живут?

— Это бабка-то? Здесь. Только ее нету.

— Где ж она?

— А в кооперативе.

— Служит там?

— Ну да… А что это у тебя на груди такое?

— Это орден, брат. А дедка жив?

— Какой дедка?

— Павлушков, Сергей Павлович.

— Эка хватился, давно помер.

— А как давно?

Парень что-то посчитал, потом сознался:

— Не знаю. А зачем он тебе?

— Как бы мне бабку повидать?

— Зачем тебе бабку?.. А как твой орд… ордер называется?

— Называется Красное Знамя… Где мне все-таки бабку найти?

— Я ж тебе толкую, что она в кооперативе. Позвать, что ли?

— Вот хорошо бы.

— А дашь ордер посмотреть?

— Смотри, только снимать не буду, он привинчен.

— Ишь-ты… не по-русски написано…

— Ну конечно. Это орден азербайджанский.

— Какой, какой?

— Азербайджанский. Есть за Кавказом такая страна. Там добывают нефть, ну, керосин… Захватили было страну иностранцы, но мы их прогнали.

— За это тебе и ордер дали?

— За это. Ну, дуй за бабкой!

— Я мигом.

Действительно, он скоро вернулся. За ним шла еще бодрая, крепкая женщина. Она посмотрела на военного и неласково спросила:

— Вам кого?

— Мама! Это я, Сережа.

Женщина недоверчиво осмотрела его, покачала головой, подумала и сказала:

— Панька, беги в лавку, скажи Софье Митревне — сын прибыл. Заходи, Сережа.

Вся мебель была снесена в одну комнату и громоздилась хаотически. Остальные три комнаты пустовали. Там обильно развелась паутина и всякий мусор.

— Отбирать хотели, — пояснила мать. — Пусть отбирают, куда мне? Только никто не идет отбирать-то.

Сережа не знал, куда положить снятую буденовку, подумал и взял под мышку:

— Когда умер отец?

— На Покров три года будет. Вскоре как ты уехал, мы лавку бросили, он заскучал и помер.

Помолчали.

— Как же вы живете, мамаша?

— Работаю в кооперативе на Шереметевской. Уборщицей. На питание хватает… У хлеба живем. Кое-что продала. Я, Сережа, человеком стала, как с лавкой развязалась, а то сумасшедшая была. Помнишь?

— Помню. Верно, лучше выглядите, хотя и постарели.

— Хочу я, Сережа, вещи отсюда выкинуть, а то душно. Куда они?

— Правильно, мамаша, — усмехнулся чему-то сын.

— А что ж? — вызывающе протянула мать. — Нельзя, что ли? Да я всю эту требуху подожгу! И никого не спрошу, да!

— Да жгите на здоровье, — равнодушно ответил сын.

Снова помолчали.

— Что же вы не спросите обо мне, мамаша?

— А что спрашивать? Вижу. Здоров, слава богу, советский мундир носишь. В партию-то записался?

— Нет.

— Что ж так? Кто половчее, все туда норовят.

— Значит, я не ловкий, мамаша…

— Ты надолго в Москву-то?

— Учиться, мамаша. Не знаю, как придется.

— Я к тому, что не знаю, куда тебя поместить. У меня, видишь сам, что творится… И вообще нельзя… Я… это… как тебе сказать?.. Ну, ты не маленький… понимаешь, замуж я вышла.

— Замуж?

— А что, нельзя?

Снова помолчали.

— Так я пойду, мамаша.

— Что ж, иди. Заходи когда… Ты вот что: сходи к товарищу своему, ну, хромой… как его… Ванька, что ли. Я его намедни видела.

— Я могу и в общежитии, мамаша.

— Ну, как думаешь. Ты меня не осуждай… Иди, иди…

Сережа вышел с зеленого двора. Мать смотрела вслед.

Никакой горечи он не чувствовал. Многое изменилось. Жизнь стала другая, суровая. И Сережа стал другой. Хороша встреча с матерью! А впрочем…

Здесь живут Жуковы. Зайти?.. Больше не живут?.. Мария Анатольевна недавно переехала к какой-то своей ученице. Разве она была учительницей?.. Ага, вот что, должно быть, в театральном училище… Ну, простите за беспокойство.

Федор Иванович Федорченко что-то приколачивает под окошком. Ваня? Должен быть скоро, хотя может и задержаться. Да вы подождите. Вы по какому делу? Ах, товарищ? Здравствуйте, друг мой. Как ваше имечко-то? Ну как же, помню, помню. Разве вас узнаешь? Ведь мальчуганы все были. Да вы заходите, заходите, отдохните… Мамаша, как бы нам чайку?.. Не узнала, мать? Это Сережа, Ванин товарищ… Еще бы не вырос! По прежнему счету, наверное, капитан? Да, я тоже не силен в этих вопросах. Ну, как живете?.. Родители живы? Да ну, вот несчастье-то… Как же вы теперь один-то?.. Не женаты еще? Хотя время сейчас трудное… Где же вы живете?.. Конечно, холостому в общежитии свободнее, но, знаете, уюта нет. Вот что, друг мой, селитесь-ка вы у нас, комната напротив свободная, и Ваня будет рад… Да бросьте вы, никого вы не стесните… И не отказывайтесь, и молчите, молчите! Вот сейчас Ваня придет, мы все вместе на вас накинемся… Да говорю вам: пустяки, живите на здоровье. Только вы не думайте, что мы с задней мыслью, я от чистого сердца. Я сам советский служащий, Ваня тоже, нам укрываться нечего… Ну то-то! А то обидели бы…

Сережа Павлушков вернулся в Марьину рощу. Но это был не тот трусливый мещанин, который завертелся как щепка в шторме революции. Не все щепки море выкидывает с презрением. Иные, в семи водах мытые, находят свое место в мире и годятся не только на растопку. Изменился Сережа Павлушков. Выварился в армейском котле, узнал то высокое, за что люди, не колеблясь, отдавали жизнь. Стал он другим.

Свыше трехсот тысяч рабочих семей было переселено с окраин и из гиблых подвалов в опустевшие буржуазные квартиры московских центральных улиц. Но не все уживались на новых местах. Большие комнаты, анфилады, холодные залы и гулкие столовые никак нельзя было приспособить к условиям военного времени. Центральное отопление не действовало, согреть барские хоромы щепочками было немыслимо. Иные рабочие семьи находили на окраинах меньшие, но легко согреваемые комнатушки. В центре Москвы было пустовато, окраины густо заселялись. Сколько уехало хозяйчиков из Марьиной рощи, скольких выселили, а к 1921 году ни один деревянный домик не пустовал. В каменных было просторнее, а тиховский домина никак не заселялся.