Чтение онлайн

По вечерам приходил юноша и приносил бумажки с выписками выразительных цитат из поэтов. Пропойца выбирал и комбинировал цитаты, давал юноше мелочь, и тот уходил. Затем до глубокой ночи «профессор» долбил новые стихи, а пропойца проверял, давал тон, режиссировал. Можно было подумать, что один актер помогает другому учить роль. В сущности, так оно и было. На зиму товарищество обычно свертывало свои операции в Москве и гастролировало на юге.

Даже Иван Егорович с горечью вспоминает о первых годах нэпа:

— Как пошел нэп, начала наполняться Марьина роща. Кое-кто возвращаться стал из деревни, рабочих за те годы прибавилось, а главное — появилось много приезжих юрких людей. Ну, может, и не так много, да очень уж суетливы, всегда на виду. Рабочий, скажем, трудящийся живет тихо, незаметно, а эти все снуют, все бегают и руками махают. Как это в поговорке: легкая вещь всегда поверху плавает. Так и эти. Но деляги — ничего не скажешь. Откуда только товар добывали — уму непостижимо. Они большей частью так устраивались: раздавали по домам кроеный товар шить, а сами тоже не сидели зря, кроили, обходили своих надомников, собирали готовое, возили куда-то на продажу, может, на Сухаревку, может, в провинцию… Не обижался на них ремесленник: расплачивались по уговору. Шили в ту пору больше кожаные вещи: пальто, тужурки, фуражки… Удивлялись ремесленники: откуда кожу берут? И кожа, заметьте, неплохая, заводской выделки; если иногда брачок попадался, его аккуратно заделывали, и не обнаружишь без носки. Потом только узнали, что была у них, можно сказать, целая организация по добыванию кожи с государственных заводов, вроде как бы отходов производства. Деляги, ничего не скажешь… А что жуликоватые, так без этого, говорят, в торговом деле не бывает. Надомники не обижались, но избави бог, коли кто из них сам пытался в хозяйчики выйти… Заклюют! Потому — организация…

Подрастало новое поколение. Оно не помнило хруста белоснежного калача, не слышало свистка городового. Оно ощущало, что звание трудящегося — самое высокое на шестой части земного шара. Услышав «Белую акацию» вместо «За власть Советов», смутилось новое поколение. Смутились и те, кто, отбив наскок четырнадцати держав, вдруг увидели, что ожил Тит Титыч и благополучно торгует. Вчера этого Тита Титыча можно и нужно было взять за шиворот — буржуй, кровосос, а нынче не тронь: Тит Титыч не мародер, а красный купец; если не полезная единица в советском обществе, то терпимая и законом охраняемая категория. Было от чего смутиться одиночке. А тут еще леваки масла в огонь подливают, кричат о позорной сдаче позиций, «за что кровь проливали?», «караул, разлагаемся!», «предали мировую революцию!», «измена мировому пролетариату!»

Целые коллективы сбивали с толку леваки своими провокационными выкриками. Особенно легко им было орудовать среди военных, попавших из огня гражданской войны в нэповскую заводь. Удавалось им орудовать и в учреждениях: немало служащих вздыхало о буржуазных прелестях, слаба была еще пролетарская прослойка в учреждениях и учебных заведениях. Лестью, угодничеством обволакивала среда некоторых неустойчивых пролетариев, присланных «комиссарить» в учреждениях… Но вузы постепенно заполнялись рабфаковцами. Классовое чутье и партийное влияние оберегали пролетарскую молодежь от обволакивания буржуазной пленкой, от горячих, но пустопорожних выкриков троцкистов. Перемалывая левые и правые уклоны, партия упорно двигалась по ленинскому пути. Исчезли линии фронтов, отмеченные красными флажками на картах, но борьба продолжалась.

Видавший виды зеленый автомобиль свернул в Староконюшенный переулок, гулко пропыхтел среди высоких домов и со скрежетом затормозил перед особняком. В садике перед домом стоял памятник: на невысоком цоколе — огромная серая гранитная голова Карла Маркса. Снег занес садик, в сугробах утонул цоколь.

Дорожка от ворот до подъезда была посыпана песком.

— Здесь, — сказал полный военный своему спутнику.

Тот вылез, худой, высокий в летней шинели, вынул деревянный чемодан-сундучок. Военные козырнули друг другу; красноармеец-шофер включил скорость.

В широком вестибюле особняка скучал часовой. По мраморной лестнице часто сновали служащие.

Начальник Политуправления принял батальонного комиссара сразу. Это был человек такого же высокого роста, как приезжий, такой же худощавый. На этом сходство кончалось. Начальник зачесывал назад длинные волосы, носил пенсне с густо-синими стеклами. Посетитель был коротко стрижен, выдававшиеся надбровные дуги делали его лицо хмурым, насупленным. Они вытянулись друг перед другом — начальник подчеркнуто щеголевато, посетитель — по уставу.

— Можно? — и в кабинет вошел толстяк с бритой головой. Увидев церемонно стоящих друг перед другом, он тоже вытянулся.

— Одну минуту, Сергей Иванович… Чем могу служить, товарищ батальонный комиссар?

Посетитель протянул вчетверо сложенную бумагу. Начальник прочел.

— Садитесь, товарищ. И ты, Сергей Иванович. Будем знакомиться. Батальонный комиссар Скворцов прислан ПУРом в наше распоряжение. Знакомьтесь.

Толстяк протянул огромную ладонь:

— Маркин, заместитель…

Посетитель так крепко пожал ему руку, что тот поморщился:

— Силен…

— Виноват, — вытянулся посетитель.

— Откуда к нам? — спросил Маркин, вытаскивая портсигар. — Кури.

— Некурящий.

— Сергей Иванович, — поморщился начальник. — Я же просил…

— Совсем забыл, не буду, не буду… Вот учитесь добродетели у начальства, товарищ Скворцов: не пьет, не курит, женщин не признает…

— Будем серьезны, Сергей Иванович, — сухо оборвал его начальник. — Я хотел бы знать, товарищ Скворцов, вы москвич?

— Так точно.

— Тогда понятно. А то нам все присылают людей из дальних округов.

— Я прибыл из Сибири.

— Ясно: на родину потянуло?

— Не ужился.

— То есть?

— Не поладил с начальством, меня откомандировали в распоряжение Политуправления республики.

— Как так не ладили? Почему же?

— Ну… мы по-разному понимали некоторые вещи…

— Интересно… — протянул начальник и вдруг точно выстрелил: — Уклонист?

— В моем партийном деле сказано. Имею выговор…

— Та-ак… Что же, ПУРу лучше знать… Должен сказать, товарищ Скворцов, что у нас в аппарате для вас вряд ли найдется интересная работа.

— Если я могу выбирать, я хотел бы работать в части.

— Позвольте, позвольте, — вмешался толстяк. — Как это нет интересной работы? Отдел партработы еле дышит, в клубном нет начальника, в редотделе по нужде сидит беспартийный…

— Но товарищ сам не хочет работать в аппарате.

— Не хочет! В чем дело, если надо? Ну?

— Если нужно, буду работать, где укажете.