Чтение онлайн

Первыми покровителями были, естественно, принцы Колонна, хозяева его отца. Джулио сопровождал одного из сыновей принца в Римский Колледж и в университет Алькалы, когда тот получил кардинальский чин. Мы знаем, что молодой Мазарини часто бывал во дворце, развлекался там, играл в карты и ждал, как определится его карьера. О нескольких последующих годах нам почти ничего не известно, разве что кое-какие слухи, хотя есть и факты. В 22 или 23 года Мазарини — капитан папской армии, которой командует один из Колонна, принц Палестрина. Военная репутация этой армии была весьма посредственной (говорили, что она видела врага только издалека). Ей предстояло вступить в сражение за Вальтелинскую долину, севернее озера Комо, которую оспаривали друг у друга протестанты и католики и которая была совершенно необходима испанцам для переброски войск из Миланской провинции во Франш-Конте (испанское) и союзническую Священную Римскую империю. Франция стремилась помешать испанцам, а герцог Савойский жаждал извлечь выгоду из конфликта. Папа предлагал посреднические услуги и обещал нейтралитет (что и гарантировала его маленькая армия) — ах, клубок запутанных, постоянно меняющихся проблем, какая возможность поторговаться… именно там чуть позже и окажется Мазарини, обожавший «осложнения». Однако в тот момент, в 1625 году, его рота и армия принца находятся в Лоретте, неподалеку от Анконы, очень далеко от места конфликта. В 1626 году армия приблизилась к долине, но остановилась близ Монцы, недалеко от Милана; некоторое время спустя Папа решил распустить свою дорогостоящую и бесполезную армию.

Мы кое-что знаем о жизни Мазарини в те глухие годы. Он едет в Рим, чтобы завербовать нескольких солдат для плохо укомплектованной роты, заезжает домой повидаться с матерью и защитить отца, обвиненного в сентябре 1625 года в убийстве (скорее всего, облыжно). Сохранились письма Джулио того периода, в которых он жалуется на болота Лоретты и рассказывает, как много сил тратит, чтобы добиться возмещения своих затрат. В то время Джулио начинает расширять знания о мире, общаясь с военными разных стран (Мазарини никогда не был шовинистом!). В 1626 году в Монце он служил под командованием Торквато Конти, этакого «кондотьера», долгое время жившего в Германии. Судя по всему, Конти понравился 24-летний капитан, и он даже дал ему два поручения: осуществлять связь между папской и испанской армиями (испанцами командовали из Милана герцог де Фериа и Гонсальво Кордова). В мае Мазарини всего лишь отвозит письмо Конти и привозит ему ответ. В январе 1627 года речь уже идет о настоящих переговорах с Кордовой — тот назначен губернатором. Мазарини осмелился разбудить Кордову среди ночи, спокойно выслушал раздраженное недовольство испанца и добился разрешения отпустить папские войска. Это был скорый и блестящий успех миссии, высоко оцененный в Риме: наш посредник составил весьма ловкий отчет, в котором не погнушался похвалить самого себя.

Итак, военная карьера будущего кардинала закончилась в тот момент, когда начали вырисовываться контуры его дипломатической деятельности. Некоторое время он, можно сказать, находился «не у дел». У Джулио не было особого желания продолжать духовную карьеру, не хотел он и заниматься правом, хотя был дважды доктором.

Его любовь к «легкой» жизни и к игре, природная независимость могут объяснить перерывы, своего рода «белые пятна» в его карьере экс-капитана, как и нерешительность в выборе покровителей. Определенно одно: об армии речь больше не шла. Ришелье, хорошо знавший Мазарини, в шутку называл его «братом, отсекающим капустные головы», — намек на то, что бывший капитан рубил своим оружием только траву и цветы.

Итак, молодой Мазарини выглядит соблазнительным элегантным кавалером: длинные локоны, черные глаза с поволокой, ухоженные усы и небольшая бородка, сапоги, шпага, камзол и кружева: именно таким мы видим его на изящном трехцветном карандашном рисунке Даниэля Дюмонтье, датируемом, скорее всего, 1632 годом. Таким Мазарини предстал перед Ришелье, Людовиком XIII, двором и министрами: он наденет духовное облачение — без всякого энтузиазма, конечно, — только в марте 1633 года, после второго приезда во Францию.

Напомнив читателям о том, как начиналась карьера Мазарини, нарисовав портрет блестящего кавалера, мы, надеюсь, сумеем исправить представление о будущем кардинале, который облачился в пурпур лишь в сорок и носил сутану всего двадцать лет — менее половины активной жизни.

«Второй дебют» Маццарино был далеко не так блестящ: он стал секретарем — одним из секретарей — нового нунция Жана-Франсуа Саккетти и сопровождал его в Милан. Нунций Саккетти должен был, по поручению Папы, восстановить мир, скомпрометированный темным делом о Мантуанском наследстве, в котором сталкивались интересы Испании, Франции, Священной Римской империи, Савойи (последнюю в основном интересовало Монферрато, граничащее с Пьемонтом) и соседи Италии. В этом деле секретарь нунция Мазарини получил неожиданный шанс: брат Саккетти, банкир Папы Урбана VIII, серьезно заболел (и вскоре умер), и нунция отозвали в Рим (чтобы заменить брата). Уезжая, Саккетти поручил своему протеже довести до конца дело, что было одобрено государственным секретарем, кардиналом-племянником Франческо Барберини (1629 год). С этого момента Мазарини мог, со свойственной ему невероятной энергией, посвятить себя любимому делу — дипломатии. Именно на этом поприще он стал известен Ришелье, а потом и всей Европе — ведь с Европой считаются все, проявив себя в полном блеске!

Однако, прежде чем мы перейдем к 1630 году, столь важному для Джулио Мазарини во всех отношениях, попытаемся подробнее рассказать о сменявших друг друга покровителях нашего героя, и главное — о Саккетти и выступающих на авансцену Барберини.

Семьи Саккетти и Барберини были крупными негоциантами и флорентийскими банкирами. И те и другие были богаты — вернее, очень богаты. Нравы той эпохи позволяли некоторым выходцам из таких семей подниматься до высот кардинальского поста. Маффео Барберини даже стал Папой Римским и под именем Урбана VIII правил Ватиканом более двадцати лет (1623—1644 годы). Сидя на папском престоле, Урбан VIII развил бурную политическую, дипломатическую, муниципальную и градостроительную деятельность, покровительствовал художникам: его герб — три пчелы — мы видим на фронтонах многих церквей, памятников и, конечно, повсюду в сохранившемся до наших дней величественном и роскошном дворце, построенном по его приказу у подножия Квиринала лучшими художниками того времени, в том числе Бернини. Возведя семейственность в абсолют, Урбан VIII сделал трех своих племянников важными вельможами, покрыв их почестями и дав баснословный доход. Тадео женился на Анне Колонна, дочери первого покровителя Мазарини, и стал префектом Рима — почетная, блестящая, достойная принца должность; Франческо и Антонио быстро стали кардиналами, причем второму исполнилось всего двадцать, и он, конечно, ни одного Дня не был священником. Франческо, старший, стал главой папской дипломатии, заняв должность Государственного секретаря, или кардинала-племянника (эти выражения означали тогда одно и то же): мрачный, суровый эрудит, совсем не гений, он был очень опасен и совершенно предан Испании, поэтому его отношения с Мазарини, которые они поддерживали по долгу службы, не всегда складывались просто. Совсем иначе обстояло дело с молодым «кардиналом Антонио» — страстным художником, тонким эстетом, легкомысленным светским кавалером, которого Мазарини умел насмешить, развлечь, стал его другом и потихоньку превратил в «сторонника партии Франции».

Как только Урбан VIII был избран Папой, Мазарини понял, что должен постепенно отдалиться от Колонна, которым был стольким обязан, и заняться покорением тех, от кого отныне зависела карьера любого человека в Риме. Дружба с Саккетти (во дворце которых — он и сегодня стоит на виа Джулио — Мазарини часто бывал) в какой-то степени помогла нашему герою, однако сам Папа и кардинал-племянник приняли его не слишком тепло. Однажды его не впустили в резиденцию кардинала Антонио, а более чем скромное военное поручение — поездка в Милан — случилось только благодаря протекции Саккетти, который использовал Джулио в качестве посредника (в чем кардинал-племянник не мог отказать). Мазарини пришлось ждать до октября 1630 года, когда он добился первых больших успехов, чтобы Папа соблаговолил заняться им и дал надежду сделать… духовную карьеру. Откуда эти отстраненность и недоверие (они будут проявляться и позднее, но будут объясняться франкофилией Мазарини)? Неужели виной слишком скромное происхождение? Или репутация легкомысленного человека, любителя светских развлечений, праздников и игры в карты? Возможно, дело в отказе стать членом ордена, по примеру дядей (так поступит его младший брат)? А может, причина в недоверии к ордену иезуитов, который он слишком хорошо знал? Или виноват слишком независимый образ мыслей сего красивого и блестящего кавалера? Его живой ум? Невероятная ловкость? Вариантов объяснения великое множество. Мы можем также предположить, что Мазарини трезво (то есть более чем скромно) оценивал дядю — Папу Римского и племянника — министра и что это его отношение могло, стать известно обоим от льстецов, роившихся вокруг престола. Впрочем, Джулио предстояло вот-вот встретиться с людьми другого масштаба, которыми он будет бесконечно восхищаться и отдаст им свою преданность.

Поступив на дипломатическую службу Папы (тот все-таки оценил его талант), Мазарини прикладывает массу усилий, бесконечно много ездит, пуская в ход все свое красноречие, чтобы вернуть в Северную Италию мир, столь желанный для Папы. Запутанность дела о Вальтеллине, о наследовании Мантуи и Монферрато — слишком много претендентов — столкнула интересы Габсбургов (стремившихся сохранить проход между испанскими землями (Миланское герцогство) и землями” Священной империи), Франции (она стремилась заблокировать проход, взяв несколько крепостей — Мантую, Касаль, Салуццо, Пиньероль) и Савойи (желавшей сохранить две последние крепости и обезопасить себя и на востоке, и на западе). Эта крайне запутанная ситуация позволила Мазарини выказать свою изобретательность и познакомиться с важными и полезными людьми. Джулио узнал знаменитых генералов — генуэзца Спинолу, командовавшего испанской армией, знаменитого победителя при Бреда, которого Рец позже сравнивал с Цезарем и Конде; с французскими маршалами Креки и Туара, со старым герцогом Карлом-Эммануилом Савойским и с его бойкой невесткой госпожой Крестьенной, сестрой Людовика XIII, дочерью Генриха IV. Джулио Мазарини хорошо приняли в Турине, ему там понравилось, он несколько раз возвращался туда и позже способствовал сближению герцогства с французским королевством.

Но главной была встреча с Ришелье и Людовиком XIII. Удивительная судьба Джулио Мазарини началась 28 января 1630 года, когда впервые встретились кардинал-герцог и посланник Папы. Они проговорили больше двух часов, а это означает, что молодому кавалеру (Мазарини исполнилось 27 лет) удалось заинтересовать знаменитого министра. Мазарини скажет много времени спустя, что он, в каком-то смысле, «отдался» Ришелье «per genio» (то есть интуитивно, хотя итальянское выражение сильнее французского). Да, Мазарини никогда не встречал личности подобного масштаба, и следующие десять лет показывают, что он никогда не жалел о своем выборе, чего бы тот ему ни стоил (а стоил он дорого). Мазарини приехал во Францию, чтобы убедить Ришелье прекратить военные действия, но добился лишь обещания быстро заключить надежное соглашение. Самое сильное впечатление произвела на Мазарини боеготовность двадцатитысячной армии, состоящей из кавалерийских и пехотных частей, способной в любой момент перейти через Альпы. Столь наглядная военная сила ясно доказывала политическую силу (а следовательно, и экономическую) королевства, которое призвало ее под знамена… Тогда же Джулио понял, что мир, о котором так пекся Папа, больше не нужен: несколько недель спустя пришло известие о падении Пииьероля, что в Пьемонтской Савойе.

Не отказываясь от миссии миротворца, Мазарини ездит из одной страны в другую, посещает одну армию за другой. Ему дважды предоставляется случай встретиться с Ришелье (в июне и в июле 1630 года) и познакомиться с отцом Жозефом и Людовиком XIII (скорее всего, в Гренобле, в мае). Кажется, на короля произвели большое впечатление манеры, ловкость и обаяние посланника Папы. А вот Ришелье, выказав излишнюю щепетильность, а может быть под влиянием плохого настроения, написал в июне Марии Медичи, что «человек кажется ему ненадежным, слишком ловким, слишком хитрым и слишком «большим савойцем». Несколько недель спустя, понаблюдав за Мазарини, Ришелье укрепился в своем первом впечатлении о дипломате.