Шрифт:
Глава 1
Человеку свойственно уставать.
От тяжёлого труда, изматывающих отношений, нелюбимой работы. Но хуже, когда уставать начинаешь от сытой, комфортной жизни. Когда перестаёшь радоваться хоть чему-то, начинаешь относиться к любым благам как к должному, и всё, на что ты способен – потреблять и скептицировать.
– Коля, ты зажрался, – сказал Илья, прежде чем уйти с парой чемоданов, бросив Колю в его новомодном лофте с видом на Измайловский парк.
Коля Романов, пожалуй, действительно зажрался. Потому что плевать ему было и на Измайловский парк, и на Илью, и на его уход. Который, к слову, случился месяцев восемь назад.
А ведь когда-то и квартира в этом доме была для Коли мечтой. И обставлял он её с любовью. И к Илье был пусть и совсем немного, но привязан. Но что-то поменялось в Романове. Всё опостылело. А в душе поселилась перманентная тоска.
На работе тоже перестало клеиться. Романов выполнял её на автомате. А когда ты художник-иллюстратор, то автоматизм – не лучшее, что можно предложить заказчику. Потому неделю назад Коля ушёл в отпуск. Творческий.
Или кризис. Это с какой стороны посмотреть.
А ещё Коля ушёл в лёгкий интеллигентный запой. До состояния размокшей подошвы не напивался, но каждый день его завтрак начинался с бокала вина. В обед это полировалось ещё парой. И к ужину бутылка пустела.
Домработница Катерина смотрела с едва заметным осуждением и качала головой. Но что Коле Романову её осуждения? Он сам себе стал противен.
Неприятно завибрировал телефон, и Николай, отвлекшись от созерцания Измайловского за панорамным окном, с раздражённым вздохом посмотрел на дисплей. Ему писала Инга, коллега, подруга, нянька, сестра. Всё в одном лице.
Кровной родственницей Болотова ему, конечно, не являлась. Но мозги порой лечила почище мамули.
Общаться с Ингой желания не было. Слушать нравоучения? Увольте. Да и в принципе поддерживать общение и социальную жизнь опротивело. Это стало слишком энергозатратно.
Всё, абсолютно всё достало Колю. Как же он устал.
Застонав, Романов вцепился руками себе в волосы и наклонился вперёд. Ему не было больно, но глухая таска и раздражение на самого себя рвали его на части.
При мысли о том, чтобы скоротать очередной вечер в компании бутылки Chateau Margaux, стало тошно. Надо было срочно что-то менять.
Иначе Коля рисковал потерять не только источник дохода, но и человеческий образ.
***
С Ингой всё же пришлось общаться.
Спустя час после сообщения она явилась лично. Сначала прорвалась через охрану, миновав домофон, а потом начала ломиться в дверь. Пришлось открыть. Хоть соблазн проигнорировать и был велик.
– Романов, ты похож на бомжа Ваську, который ошивается возле моего подъезда, – заявила с порога подруга, оглядев непрезентабельный вид Николая. На том были домашние шёлковые брюки и халат, расшитый турецкими "огурцами». Тоже шёлковый. Но давно нестиранный. Как и сам Коля. – Хотя знаешь, у него на лице хотя бы нет такого выражения, будто он понюхал дерьмо.
– Ты пришла сюда, чтобы меня оскорблять? – Коля приподнял бровь. – Если закончила, выход за твоей спиной.
И он, развернувшись, пошёл вглубь квартиры.
– Нет, Романов, – донеслось ему в спину. – Я только начала!
Коля застонал, понимая, что это продлится очень долго. Он добрался до кухни и налил себе ещё бокал вина. Предлагать Болдиной не стал, та брезговала алкоголем, молоком, мясом и мужчинами.
Абсолютно дистиллированная баба. Ещё и цепкая как репей.
Нравоучения длились не меньше часа. Под конец Коля, растёкшись по дивану, начал засыпать.
– Романов! – рявкнула Инга, пнув его по голени. – Я понимаю, что у тебя творческая импотенция, депрессия, диарея и что-то там ещё. Но будь мужиком, возьми себя в руки. Ты не Хэммингуэй, чтобы бухать каждый день. И не Есенин. Ты обычный фрилансер. И если так пойдут дела, то к концу года ты точно переселишься к Ваське. А его картонный дом не вынесет двоих.
– Боливар, – на автомате сумничал Коля, не потрудившись открыть глаз.
– Самовар, блин, – фыркнула Инга. Потом она вздохнула и сменила тон. – Коль, тебе правда надо взяться за ум. Отвлечься на что-то, вдохновиться чем-то. Влюбиться в конце концов.
– Любовь – это слишком сложно, – отмахнулся Коля. – Я на такое не способен. Я могу влюбиться лишь в идею. Или в композицию. Или в вино.
– Да уж, – проворчала Болотова. – И с ним у вас всё взаимно. Думаю, тебе надо сменить обстановку. Не думал куда-нибудь съездить?
– Я устал от Бали и Тая, – Коля наконец выпрямился и сел ровнее. Он убрал бокал и снова потрепал себя по волосам, отмечая, что помыться действительно уже не мешало бы. Наверняка его светлые волосы со стороны походили на унылые сосульки.
– А я тебя туда и не зову, – Инга покачало головой. – Я тут недавно с Лилькой трепалась о детстве. Оказалось, мы обе из небольших городов. И вспоминали, кто ещё из знакомых у нас провинциал. Ты первым пришёл на ум. Она, кстати, жутко удивилась, что такой сноб и мизантроп, оказывается, вышел из низов.
– Ну и причём тут моё происхождение? – Романов недовольно глянул на подругу. Он не особо любил вспоминать своё детство. Оно прошло в нищете девяностых, и хорошего в нём было мало.