Чтение онлайн

Не везде мы добивались того, чего хотели. Так, к дому, у которого Гитлер имел обыкновение принимать парады, мы пристроили временный балкон длиной десять метров и проложили по нему рельсы. Оттуда можно было получить первоклассные, снятые движущейся камерой кадры марширующих отрядов, но всего за несколько минут до начала штурмовики закрыли доступ к балкону. Пришлось нам перебраться на крыши.

Для съемки речи Гитлера перед отрядами гитлерюгенда я тоже придумала кое-что особенное и усердно осуществляла свой план. Чтобы оживить многочисленные однообразные речи, я велела уложить вдоль трибуны рельсы. Благодаря чему камера во время речи Гитлера могла на почтительном расстоянии перемещаться вокруг трибуны, с которой он выступал. Таким образом возникали новые, живые кадры.

Атмосфера в нашей съемочной группе была довольно доброжелательной, но случались во время работы и неприятности. Ожидание, что на этот раз будет легче, оказалось большим заблуждением. Бойкот и сопротивление были, возможно, еще сильнее. Ни один человек из кинохроники не подчинялся моим указаниям, но больше всего нам мешали люди у заграждений. Однажды штурмовики сбросили наш звукозаписывающий аппарат в кювет, потом разобрали рельсы, зачастую мне отказывали в доступе на те или иные мероприятия. Это настолько выводило из себя, что я несколько раз хотела все бросить. Но во время съезда не было никакой возможности пожаловаться Гитлеру.

Тем не менее в тот период я накопила важный для себя опыт. Оказывается у меня все-таки есть способности к съемкам документальных фильмов. Я ощутила привлекательность процесса создания ленты на основе реальных событий, не приукрашивая их. При всем накопившемся раздражении это чувство давало стимул выстоять. Иной раз группа оказывалась перед почти неразрешимыми техническими проблемами. Так, мы не могли снимать иностранных дипломатов, проживающих в поезде особого назначения, стоящем на запасном пути нюрнбергского главного вокзала: даже днем там было слишком темно. Тогда еще не было высокочувствительной пленки. Я предположила, что дипломаты с удовольствием захотят увидеть себя в фильме, и справилась, не будут ли они испытывать каких-либо неудобств, если поезд выведут из-под крыши. Все, без исключения, согласились. Не возражал, что было чуть ли не самым важным, и машинист. Поезд медленно вытянули с крытого перрона, и мы могли снимать при солнечном свете. Пассажирам это явно доставило удовольствие.

Но не всегда с дипломатами все проходило без сучка и задоринки. Для вечерних съемок закрытия партийного съезда перед «Немецким двором», отелем Гитлера, мы, не заботясь о чьем-либо разрешении, в максимальной спешке поставили прожекторы. Оркестр и дипломаты вдруг оказались ярко освещены — всего лишь на две минуты, потом лампы отключились. Я не знала, что это произошло по приказу Геринга, и дала команду: «Свет!» — последовал громкий протест. Их выключили окончательно. Что было делать? Один из сотрудников вспомнил, что у нас есть магниевые факелы. Я велела принести их и зажечь, но забыла об ужасном чаде, который они испускают при горении. В мгновение ока всё заволокло дымом, дипломаты, стоявшие рядом с оркестром, начали кашлять, некоторые даже побежали. Я слишком поздно поняла, что мы натворили, но в результате — серия живых кадров. Это меня утешило. Не ожидая грозы, готовой разразиться над моей головой, я как можно быстрее покинула площадь и ближайшим поездом уехала в Берлин.

Еще до начала отбора и сортировки снятого материала у меня состоялся принципиальный и неприятный разговор с господином Клитчем, генеральным директором УФА. Речь шла о престиже студии. Как я уже упоминала, УФА заключила с моей фирмой договор о прокате; в нем не оговаривалось, что копии должны изготавливаться на АФИФА, одной из копировальных фабрик, принадлежащих УФА, что само собой подразумевалось для фильмов, появляющихся в прокате «УФА-ферляй», со мной же был совсем иной случай. У меня были тесные связи с господином Гейером, и я обещала ему, что выполнять этот заказ будет именно он. Со времен «Голубого света» я чувствовала себя очень ему обязанной. Он всегда великодушно поддерживал меня и построил на своей территории специально для моей фирмы «Партайтаг-фильм» корпус с современными монтажными помещениями.

Значение копировальной фабрики я очень недооценила. Это я почувствовала, когда оказалась стоящей перед властелином УФА.

— Как вы только могли предположить, — напустился он на меня, — что копии фильма, под съемки которого УФА предоставила кредит, будут делаться у Гейера?

— Я понимаю, — ответила я, — что для киностудии УФА это неприятно, но, пожалуйста, поймите, я очень и очень многим обязана господину Гейеру — он поддержал меня в тяжелое время, а теперь оборудовал прекрасные монтажные.

Клитч резко прервал меня:

— Мы построим еще более современное здание. Кроме того, УФА готова выплатить фирме «Гейер» прибыль от изготовления копий, но мы не можем допустить, чтобы работы проводились сторонней фирмой.

По его лицу стекали струйки пота, у меня тоже. Я попала в очень затруднительное положение. Требование господина Клитча, конечно, было понятно, но, с другой стороны, я чувствовала себя не в состоянии нарушить обещание, данное ранее.

— Поговорите сами с господином Гейером, — вот все, что я могла сказать.

И действительно, между Клитчем и Гейером состоялся разговор, как можно было предвидеть, безрезультатный. Гейер не собирался отказываться, и у меня появилось недоброе предчувствие: одним врагом больше.

Теперь предстояла самая трудная часть работы — монтаж фильма. Нужно было просмотреть и рассортировать 130 000 метров пленки, из них я хотела использовать примерно 3000. Хотя Гитлер и не установил мне никакого срока, но в договоре с киностудией УФА требовалось сдать фильм самое позднее к середине марта следующего года. В моем распоряжении было ровно пять месяцев. При тогдашней кинотехнике, когда каждую склейку нужно было предварительно зачищать ножом, срок очень сжатый. Для оформления фильма не существовало никакого образца, ничего, что могло бы послужить мне ориентиром. Пришлось экспериментировать самой, к тому же не было никаких консультантов или какой-либо иной помощи, кроме монтажера озвучания и женщин, которые склеивали отрезки кинолент и сортировали материал.

Задача казалась почти неразрешимой. Я совершенно изолировала себя от внешнего мира и сконцентрировалась только на работе в монтажной. Со мной никто не мог поговорить, даже мать. Если первую неделю я работала «лишь» по двенадцать часов в день, то во вторую уже по четырнадцать. Затем — шестнадцать, и так включая выходные и праздничные дни.

Мы чувствовали себя уставшими до изнеможения. Кое-кто заболел. В последние месяцы, кроме меня, остались лишь трое выдержавших такой темп: госпожа Петерс, работавшая в монтажной, Вольфганг Брюнинг, исключенный из школы юноша, надписывающий фрагменты отснятой пленки, да наш фотограф господин Лантен, каждую ночь добровольно сидевший допоздна, чтобы в пять утра отвезти нас с госпожой Петерс на моей машине.

Наверное, это было в начале декабря, когда Вальди Траут, мой ближайший сотрудник — директор картины и доверенное лицо в моей фирме, — оберегавший меня от всего, что могло прервать работу, доложил о посетителях: генерал фон Рейхенау [228] и еще один генерал, фамилию которого я забыла. Господа желали посмотреть кадры с вермахтом, отснятые в Нюрнберге. Поскольку тренировочные занятия вермахта проходили в плохую погоду, частично даже в дождь, то я уже решила не включать их в фильм. Сообщая об этом господину фон Рейхенау, я не могла и предположить, каких бед натворила. Мне не было известно, что вермахт в 1934 году впервые принял участие в партийном съезде. Генерал посмотрел совершенно ошеломленно, словно я позволила себе сыграть с ним дурную шутку.