Месма
Шрифт:
К своему несказанному удивлению, Влад так и не услышал от Антонины Васильевны ни слова тревоги по поводу странно-зловещего состояния дочери. Безудержная и безбрежная жалость к себе – вот что составляло главное и единственное содержание ее исповеди, и об этом Антонина говорила взахлеб и, судя по всему, не собиралась останавливаться. Когда наконец у Влада кончилось терпение, он довольно решительно прервал ее:
– Простите, Антонина Васильевна! Я думаю, этого достаточно. Это все, конечно, важно, но все это далеко не главное.
– Как не главное? А что же главное? – Антонина уставилась на парня с искренним изумлением. – Разве не об этом Самсонихе говорить надо?
Влад мрачно поглядел на нее.
« Как же! – подумал он. – Нужны Самсонихе твои сопли… Кажется, она решила, что она мне про свои проблемы расскажет, а я все это нытье ведунье и передам! А она научит, как от Галки избавиться…»
Ему стало так противно, что он ощутил подступающую к горлу тошноту. Неудержимо захотелось встать и уйти. Никогда еще Владу не доводилось встречать человека, который бы так искренне и безоглядно любил самого себя.
– А главное совсем в другом, - сказал он, превозмогая отвращение. – Самсониха сказала, что все, что происходит с Галей, имеет началом некий грех, некогда совершенный вами, Антонина Васильевна. С него все началось, остальное – только последствия. И чтобы Гале помочь, я должен знать – в чем этот грех состоит. Не знаю, для чего это нужно, но – Самсониха так сказала.
– «Пусть, - говорит, - Антонина сама тебе все расскажет, а потом снова ко мне приедешь. Я тогда и скажу, что дальше делать надо.»
Антонина какое-то время ошалело таращилась на Влада, черты ее лица неуловимо исказились, челюсти застыли в озлобленном оскале. Владу показалось, что она вот-вот готова его укусить.
– А что же она сама тебе не сказала? – спросила женщина совершенно другим голосом, нежели тот, которым она повествовала о своих страданиях, - как будто говорили два разных человека! – Ей ведь самой все это ведомо! Когда я первый раз к ней пять лет назад приехала, она меня, как открытую книгу, прочла!
– Я тоже ее попросил – расскажите, мол, мне сами, - ответил Влад. – А она ответила, что не может. Не имеет права, если расскажет, Бога прогневает! Ее это тайна (ваша то есть), вот пусть сама и рассказывает. Так сказала ваша местная ведунья…
– Как же! Стану я тебе ТАКОЕ рассказывать! – снова окрысилась Антонина. – С какой это стати? Я тебя и знать-то не знаю!.. И буду тебе рассказывать?
Влад повернулся к ней. На какой-то миг он забыл даже о том, что перед ним мать Гали. Эта женщина внушала ему сейчас просто омерзение. Он с удовольствием задушил бы ее прямо здесь, сейчас, а потом с особой тщательностью вымыл бы руки…
– Послушайте…- сказал он, с огромным трудом подавив в себе желание убить эту так называемую мамашу. – Ведь это не я придумал. Это сказала ведунья, к которой вы сами же ездили дважды, но она не стала с вами разговаривать. А со мной она разговаривает! Но при условии: вы должны мне рассказать, что это вы такое совершили.
– Ничего я никому не должна! – Антонина сходу полезла в бутылку.
– От этого зависит судьба Гали, вашей дочери, - с горечью сказал Влад. – Неужели неясно? Вы хотели, чтобы Самсониха помогла Гале… Но она прогнала вас. Теперь к Самсонихе пошел я… Дело вроде бы сдвинулось. Но все уперлось в это ваше нежелание говорить о своем поступке. Давайте назовем ЭТО так, если вас смущает слово «грех»! Я пытаюсь сделать то, что ранее не удалось вам.
Я ничего за это не прошу! Но без вашей помощи у меня ничего не получится… Вы же мать!
Что-то похожее на сожаление мелькнуло в настороженных глазах Антонины… она явно заколебалась. Но тут же опять начала огрызаться:
– Вот только не надо мне указывать – кто я! Молод еще слишком меня поучать! Ты сопляк! Сам детей родишь, да вырастишь, вот тогда и будешь рассуждать – кто мать, кто отец… Сказала – ничего говорить не буду! Не хватало только, чтобы я какому-то заезжему аферисту тут исповедывалась.
– Я не аферист, - сухо отозвался Влад. – Исповедываться мне тоже не надо – я не священник. Честно признаться – мне ваши тайны совсем неинтересны. Нисколько! Однако Самсониха – похоже, единственный человек, кто знает, как помочь Гале… Она поставила мне условие – узнать от вас об этом случае, с которого будто бы все и началось. Только поэтому я здесь! Прошу вас, Антонина Васильевна – говорите! Только так мы можем помочь вашей дочке. Я никогда не поверю, что вы ее не любите. Не может такого быть… не бывает! Ни по каким законам и заповедям. Не бойтесь ничего: обещаю, что никогда и никому об этом рассказывать не буду… Ваша тайна так и останется тайной!
Антонина сидела, насупившись и сгорбившись, как пойманный зверь. Владу показалось даже, что за несколько минут эта женщина постарела лет на десять! Но она продолжала упорно молчать.
– Как вы не поймете, - разочарованно заметил он, - ведь только если мы поможем вашей дочери, исцелим ее или освободим – не знаю, как это называется, то мы сможем и вас освободить от вашего бесконечного, изнуряющего страха! Вы разве не устали – жить в постоянном страхе? Вы только что подробно рассказывали мне, как вы страдаете! разве стоит ваш секрет таких вот пожизненных страданий? и никакого шанса на избавление впереди – только смерть! Страшная и лютая – от руки собственной дочери… Я, кажется, ясно вам сказал, что Галя легко может убить. Может, потом она и станет сожалеть о том, что сделала, только вам уже будет все равно… к сожалению.
Антонина внезапно и резко вскинула голову и недобрым взглядом уставилась на Влада. И он понял по ее глазам: на сей раз он попал в самую точку.
– А ты однако, далеко не глуп, молодой человек! – с мрачным видом признала женщина. – И язык у тебя подвешен на совесть… Ладно! Расскажу я тебе про свой грех, коли это Самсонихе зачем-то надо. Не возьму в толк, правда, чем это может делу помочь, но… - она горестно вздохнула. – Деваться-то все равно некуда!