Милорд
Шрифт:
Дверь приоткрылась и раздался торопливый звон керамической чашки о металлический поднос. Мартин почувствовал, как в глаза плеснуло красной воспаленной мутью, а потом горло рывком сжало удушье. Мир на несколько секунд перестал существовать.
Он пришел в себя, лежа на дне ванны, судорожно сжимая борта.
— Чтоб ее, проклятая чашка, — прошептал он, пытаясь выпрямиться.
— А с чашкой он что делал? — равнодушно спросила Ника из темноты.
— Разбивал. Открывал дверь и… ты что, слышала?
— Весь спектакль. Каждую «паскудную дрянь».
— И что ты…
— Ничего, Мартин. Наплевать. Я знаю, что моя жизнь может закончиться именно так. Знаю, что Виктор иногда… хочет моей смерти, и что он иногда делает больно. И не всегда успевает запереться в ванной.
Он слепо нашарил чашку, вздрогнул от отвращения, но все же взял ее. Чай оказался горячим, крепким и неожиданно сладким. От него боль в сорванном горле постепенно становилась слабее.
— Спасибо, — сказал он, удивившись ясности своего голоса. — Не закончится. Я обещал. Но тебе не стоит к нему подходить, если он в таком…
— Не надо, — перебила Ника. — Не читай мне нотаций. Думаешь, я не понимаю? Мне не страшно. Я живу с ним только потому что давно разучилась бояться.
Мартин открыл было рот, чтобы сказать, что страшно как раз ему, но слова стали комком в воспаленном горле, безжалостно заскребли усиками и лапками. И он смыл их глотком остывающего чая.
— Мартин? — неожиданно беспомощно сказала Ника. — Я знаю, что он после таких… что ему очень плохо и он шевелиться почти не может. Но это же ты говорил, что мир становится правильным, когда мы живем так, как будто он уже правильный.
— В правильном мире не режут девушек на куски, — устало ответил он.
Он чувствовал себя изможденным и больным. Все-таки для Виктора не прошла даром ни ледяная вода, ни изматывающие видения.
— В правильном мире человек, который не режет девушек на куски не страдает из-за того, кто режет. Расскажи мне, что было днем, — вдруг попросила она.
— Убийства, — пожал плечами он.
— Это не рассказ. Ты разучился рассказывать?
— Ты хочешь послушать, как он тебя убивал? — огрызнулся Мартин, не в силах сдерживать раздражение.
— Нет. Ты хочешь рассказать. Вот тут, — он не видел, но почему-то ясно представил, как она касается горла кончиками пальцев, — заперто. Я чувствую.
Он хотел возразить, отмахнуться. Потому что самым мудрым поступком было бы отпустить сейчас сознание, лечь спать и подготовиться к завтрашнему разговору. Ему придется очень много лгать, а еще он никак не мог отделаться от ноющего чувства в груди — у него не выходило ненавидеть Виктора. С каждым подобным срывом почему-то он все больше казался ему не маньяком и социопатом, а отравившимся бредящим ребенком, который безуспешно пытается избавиться от яда.
«Говори!» — мысль вдруг ударила по ушам колокольным звоном, разрывающим перепонки, но все равно льющимся в сознание.
Он не видел Нику, но чувствовал ее неотступное присутствие. Где-то там, за дверным проемом, в темноте был человек, который, наверное, все же любил его. И эта мысль неожиданно словно бритвой полоснула по горлу — заваренный чай, давящая тишина, обнимающая деревенский дом и кто-то, готовый протянуть руку — Мартин не знал такой любви. Не знал такой любви для себя.
«Говори!» — рвалось изнутри, болезненно и звонко.
И вслед за звоном, за призраком бритвы, коснувшейся горла, словно на миг ослабла вечно натянутая в душе струна.
Все еще готовая зазвенеть, если тронуть, но устало и глухо.
И Мартин начал говорить, глухо и устало, неохотно и тяжело. Каждое слово было словно приступ режущего сухого кашля — обжигало легкие, раздирало горло и не приносило облегчения. Но постепенно слова обретали силу, о которой он успел забыть. Они выплетались в мягкую сеть, укутывающую мечущееся сознание. Мартин мимолетно подумал, что мог бы произнести все эти слова и раньше, но теперь, когда кто-то по-настоящему мог их услышать — все стало совсем по-другому.
Если бы только он мог совсем не лгать ей.
«Говори!» — Чей это голос? Мари? А может, девочки с растрепанным именем Риша?
Он рассказал о женщине на станции, которой дал бумажного журавля, о письме, которое написал Нике, о том, как собирался умереть под колесами машины. Рассказал, как молча смотрел на убийство на парковке и ничего не мог сделать. Рассказал, как позволил Виктору следовать своим желаниям сегодня днем, пропуская их через себя, усиливая и извращая еще больше, а потом возвращая обратно.
— Я дал ему что он хотел. А потом еще раз. И еще, пока сознание не начало отторгать… понимаешь? Я не мог ему запретить. И не был уверен, что у этого… вообще есть дно. Что у его жестокости… есть предел. Но мы его нашли — я почти уверен, что он тебя не тронет. Даже если отдать ключ.
— Девушка из театра… — неуверенно начала Ника.
— Я не успел, — горько ответил Мартин. — Не смог, он тогда уже себя не контролировал, к тому же был на свободе, а не пристегнут…
— Мне так жаль…
— А как мне жаль, — тихо сказал он, не мигая глядя в черноту проема. — Как мне жаль…
Комок в горле немного ослаб, но остался тяжелым, липким и тугим. Вся ложь осталась с ним, и Мартин с тоской подумал, что правду говорить действительно легко и приятно. Если бы он только мог не говорить ничего, кроме нее. Вернуть то время, когда… когда лгать не приходилось?
«Ничего не будет», — первые слова, которые он сказал маленькому Вику. Он видел ребенка, напуганного темнотой коридора и легко пообещал, что там не таится никаких монстров. «Ничего не будет».