Чтение онлайн

Февраль здесь — серый. Не белый, как в настоящей зиме, и не голубой, как в ранней весне. Он какой-то выцветший, словно кто-то взял акварель, смешал все краски, добавил воды и вылил на небо. Море в феврале тяжелое, свинцовое, оно не плещется, а дышит — медленно, глубоко, как спящий зверь. Чайки сидят на причалах, нахохлившись, и не кричат, а только изредка перекликаются, будто спрашивают друг у друга: «Ну когда уже?».

Я родилась в конце февраля. И каждый год, когда наступает мой день рождения, я чувствую себя частью этого ожидания — серого, тягучего, бесконечного. Весна где-то рядом, но не наступает. И ты сидишь и ждешь, хотя уже разучился ждать.

Моя мастерская называется «Роза и ветка». Я придумала это название, когда переехала сюда, в этот приморский город, год с небольшим назад. У меня не было денег, не было плана, не было ничего, кроме чемодана одежды, коробки инструментов для флористики и фамилии, которая больше мне не принадлежала. Ковалевой я быть перестала, вернула девичью — Ветрова. Роза Ветрова. Звучит как выдумка, как имя для героини дешевого романа. Но это я. Это моя новая жизнь.

Мастерская маленькая, на первом этаже пятиэтажки, с окнами на северную сторону. Солнца здесь почти не бывает, но это даже хорошо — цветы дольше стоят. Я снимаю это помещение у тети Зины, той самой, у которой снимаю квартиру в соседнем доме. Тетя Зина — полноватая женщина лет шестидесяти с вечно обиженным выражением лица, которое моментально сменяется улыбкой, когда речь заходит о деньгах. Она пустила меня в свое помещение по знакомству, взяла недорогую аренду и первое время приходила каждый день проверять, не сбежала ли я. Потом привыкла. Теперь заходит только по пятницам, приносит пирожки и рассказывает о своих кошках.

В мастерской пахнет зеленью, влажной землей, срезкой и еще чем-то неуловимым, что я называю «запахом жизни». Срезанные цветы — они ведь уже не живые, они уже на пути к увяданию, но в первые дни после срезки они пахнут так отчаянно, так щедро, как будто знают, что времени мало. Я люблю этот запах. Он честнее, чем запах живых цветов в горшках. Живые цветы могут притворяться, могут тянуться к солнцу и казаться вечными. Срезанные — нет. Они знают свой срок и отдают себя без остатка.

В моей работе есть что-то от некромантии, если подумать. Я беру то, что уже обречено, и создаю из этого красоту. Букет — это последняя вспышка жизни цветка, его прощальный поклон. И моя задача — сделать этот поклон красивым.

Иногда я думаю, что моя прошлая жизнь была таким же срезанным цветком. Я отцвела, завяла, меня выбросили. А потом я сама себя собрала в новый букет. И теперь стою в вазе, радую глаз, делаю вид, что все в порядке. Но знаю, что срок все равно придет.

Но об этом я стараюсь не думать.

Двадцать восьмое февраля. Мой день рождения.

Я просыпаюсь от того, что Катя стучит в стену. Три коротких, два длинных. Наш код: «Ты жива?».

Я стучу в ответ: два коротких. «Да, отстань».

Катя — моя подруга, соседка, спасительница и главный источник кофеина в моей жизни. Мы познакомились в первый же день моего приезда: я стояла на вокзале с чемоданом, растерянная, злая, готовая разрыдаться, а она подошла и спросила: «Ты чья?». Я сказала: «Ничья». Она усмехнулась: «Бывает. Пойдем кофе пить».

С тех пор мы неразлучны. Катя работает бариста в кофейне на набережной, и у нее в крови эспрессо вместо плазмы. Она убеждена, что любую проблему можно решить чашкой хорошего кофе и откровенным разговором. С мужчинами она не связывается — говорит, что это слишком хлопотно и вообще «кофе надежнее». Она на пять лет старше меня, но выглядит моложе — худенькая, стриженная под мальчика, с вечно прищуренными глазами и быстрыми, нервными движениями. Катя не умеет сидеть на месте. Даже когда пьет кофе, она вертит чашку, постукивает пальцами по столу, покусывает губы. Я завидую ее энергии. Иногда мне кажется, что я вся состою из усталости, а она — из движения.

Я встаю с кровати, натягиваю джинсы, свитер, иду в ванную. В зеркале — лицо тридцатидвухлетней женщины, которая спит слишком мало, пьет слишком много кофе и до сих пор не научилась нормально красить ресницы. Я некрасивая. Я это знаю. Не то чтобы уродливая, но и не та, на кого оборачиваются на улице. Обычная. Русые волосы, серые глаза, нос с легкой горбинкой, тонкие губы. Если бы меня нужно было описать одним словом, я бы сказала: «никакая». Игорь говорил: «Ты моя скромница». А я думала, что это комплимент. Теперь я знаю, что это означало: «С тобой безопасно, ты никуда не денешься».

Я отворачиваюсь от зеркала. Сегодня мой день рождения, и я разрешаю себе не думать об Игоре.

Выхожу на кухню, ставлю чайник. Из окна видно море — серое, тяжелое, с белыми барашками на волнах. Ветер сегодня сильный, он гонит тучи с запада, и небо кажется свинцовым. Хороший день, чтобы родиться. По крайней мере, не нужно притворяться, что весна уже пришла.

Чайник закипает. Я завариваю чай, сажусь на подоконник, обхватив кружку руками. Тепло от чая проникает в ладони, поднимается по рукам, согревает грудь. Я закрываю глаза и думаю: «Мне тридцать два. Я одна. У меня есть мастерская, есть Катя, есть тетя Зина с ее пирожками. Этого достаточно».

Этого достаточно. Я повторяю это как мантру каждый день. Иногда я верю.

В мастерскую я прихожу к десяти. Зима — не сезон для флористики, заказов мало, но мне нужно быть здесь, перебирать цветы, поливать, обрезать, создавать что-то красивое из того, что есть. Это моя терапия. Когда мои руки заняты, голова замолкает.

Сегодня я открываю дверь, и первое, что вижу — коробка на пороге. Картонная, перевязанная синей ленточкой. Без подписи.

Я замираю. Сердце делает то, что не просили — ускоряется, сжимается, ухает вниз. Я ненавижу сюрпризы. Я ненавижу, когда кто-то оставляет мне вещи без предупреждения. Потому что в моем опыте хорошие сюрпризы заканчиваются, а плохие — нет.

Я оглядываюсь по сторонам. Улица пуста. Ветер гоняет по асфальту прошлогодние листья. Из соседней пекарни пахнет хлебом. Все как обычно. Только коробка на пороге — необычно.

Я поднимаю ее, вхожу в мастерскую, ставлю на прилавок. Ленточка легко развязывается. Я открываю крышку.

Внутри — цветы.

Пионы.

Розовые, нежные, с тяжелыми каплями воды на лепестках. Они пахнут так, как пахнет счастье в старых фильмах — сладко, густо, немного приторно. Пионы в феврале. Это дорого. Это невозможно. Это значит, что кто-то очень постарался.

В коробке лежит открытка. Я беру ее дрожащими руками. На ней — всего две строчки: «С днем рождения, Роза. Ты заслуживаешь красоту каждый день, а не только сегодня».

Почерк. Я смотрю на почерк.

Нет. Это не тот почерк. Не тот, который я видела на открытке 8 марта. Здесь буквы другие — печатные, аккуратные, без наклона. Как будто человек специально старался писать разборчиво, чтобы его нельзя было узнать.

Я верчу открытку в руках. Никаких подписей, никаких намеков. Только эти две строчки.