Чтение онлайн

Бемс проделывал все команды, которые подавал Остап: садился, ложился, вскакивал, лаял, приносил брошенную палку.

Юрий Сергеевич тем временем тщетно пытался растолковать трехлетнему сыну как бяки-казаки разгоняли демонстрации революционно настроенных рабочих. Аэлита расспрашивала Спартака о планах на будущее. С Юрием Сергеевичем она поздоровалась лишь издали, кивком. Потом повела гостей в подъезд.

– Мы сейчас с Алешкой придем, - крикнул Юрий Сергеевич.
– Так хочется побыть вместе.

"Надо же дать Спартаку минутку на подготовку почвы!" - подумал он.

– Мама!
– протестующе закричал мальчик, но отец уже тащил Алешу за руку. И он подчинился только потому, что Бемс остался с ним.

– И ты еще не нашел свою Тамару?
– спросила Аэлита, усевшись рядом с братом на тахту.

Остап рассматривал портреты поэтов и читал стихотворные строки под ними.

– Да нет!
– ответил Спартак.
– Прямо к тебе. Словно знал, не все у тебя в ажуре.

– Нет, почему же? Очень даже в ажуре. Право-право!

Аэлита старалась не смотреть на брата. Она думала о Николае Алексеевиче и о том, что далеко не все у нее как надо.

Время, проведенное в Западной Германии, в особой палате, где Николай Алексеевич был таким близким, понятным, казалось далеким сном.

В Москве он опять отдалился, отгороженный стеной научных интересов. И даже на концерты они больше не ходили. И Аэлита, как никогда раньше, чувствовала себя одинокой.

– Брось, сестренка, - сказал Спартак.
– Хоть ты и старшая, а насквозь просвечиваешь. Неладно у тебя. Скажешь, не так?

– Ну так. Только ты не знаешь почему.

– Отчего же не знаю. Мне Юрий Сергеевич все рассказал. Я понимаю. Нелегкое это дело... И даже близким родственникам нечего тут нос свой совать, а все-таки...

– Что все-таки?

Спартак покосился на Остапа. Тот сразу засобирался:

– Пойду-ка я "выдам пенки". Заигрались наши детишки-то на улице в казаков-разбойников.

Когда он вышел, Аэлита закрыла лицо руками.

– Люблю я его! Честное слово!
– прошептала она.
– Сама не знаю как, но люблю.

– Ну что ж тут особенного? Столько лет прожили. Любовь, она остается.

– Да не Юрия я люблю, а другого! Пусть пожилого, но замечательного человека.

– Это которому сто два года?

– Юрий тебе так солгал? Не мог без этого! Как ты ему в состоянии хоть в чем-нибудь верить?

– Ты же верила. Как раз в мои годы.

– Верила! И теперь страдаю. Только тебе да папе могу сказать, как страдаю.

– А он, тот Мафусаил, что ли... Он, что? Не любит?

– Он никогда не говорил со мной о любви. И не нужно. Он слишком намного выше меня... во всем, во всем! Если бы ты знал, какой это человек!

– Да я тебе верю. Больше, чем себе.

– А ты и себе поверишь. Вы еще встретитесь!

Зазвучал звонок.

– Ну вот и ребятки с детплощадки, - сказал Спартак и пошел открывать.

Ворвались Алеша и Бемс, потом вошел Остап, широко ухмыляясь, а следом за ним бочком, совсем так, как его папаша Сергей Федорович, робко появился Юрий Сергеевич и встал у дверей. Куда делась его импозантность? Он даже сутулился, как отец.

– Ну и что? Наигрались?
– спросил Спартак.
– Так не в ту игру вы играли. Надо в пограничников. Остап, надевай шинель. Мы с тобой будем диверсантами, а Алеша - пограничник с собакой, служебной.

Мальчик захлопал в ладоши, глазенки его разгорелись.

– У нас все мигом, дело клёвое, - говорил Остап, застегивая шинель.

Алеша гордо взял Бемса на поводок и потянул к двери.

Юрий Сергеевич печально провожал взглядом уходивших.

– Чуткие люди, - обратился он к Аэлите.
– Поняли, что нам нужно поговорить.

– О чем?
– нахмурилась та.

– Я хотел бы показать тебе написанное мной письмо, которое избавит меня от дальнейших объяснений.

– Садись, - пригласила Аэлита, указывая на тахту.

– Нет, ничего. Я тут с краешка на стульчике.

– Как хочешь.

Она взяла незапечатанный конверт и вынула оттуда письмо, адресованное президенту Академии наук СССР.

Аэлита поморщилась. Ей припомнилось другое письмо, написанное тем же почерком и переданное ей Николаем Алексеевичем.

"Глубокоуважаемый товарищ президент!

Считаю своим долгом порядочного человека снять с академика Анисимова Николая Алексеевича всякие подозрения, ложно высказанные мною. Я во всем ошибался и не боюсь в этом признаться. Моя жена чиста, и ее отношение к академику Анисимову адекватно уважению к старшему и почтенному человеку, Человеку с большой буквы, работы которого обеспечат благосостояние человечества на тысячелетия.

У меня нет слов для собственного осуждения!

Приношу искренние извинения и готов любым способом загладить свою вину, вызванную незаурядным чувством, которое я питаю к своей замечательной жене Аэлите Алексеевне Мелховой.

Инженер Ю. С. Мелхов".

– У меня другая фамилия, - сказала Аэлита, возвращая письмо Юрию Сергеевичу.

– Здесь есть еще одно. Самому Николаю Алексеевичу.

– Я не читаю частной переписки.

– Аэлита! Пойми!
– вскочил Юрий Сергеевич, картинно прижимая руки к груди.
– Я был ослеплен, ослеплен любовью к тебе. Это была лавина, снежная лавина несообразностей, промахов, ошибок. Мне стыдно вспоминать сцену в суде. Да никем твое место не занято в нашей семье, как я тогда сказал. Я горделиво, именно горделиво солгал, пошел на "святую ложь"! Ложь во имя сохранения твоего уважения ко мне, дабы я не выглядел в твоих глазах жалким и униженным. А главное, пойми, как понял Шекспир Отелло! Это ревность! И наша семья ждет тебя! Вернись! Умоляю тебя!

– Пойдем, - спокойно сказала Аэлита, словно они скучно говорили о прогнозе погоды.
– Надо позвать всех с улицы, а то дождь может пойти.

– Конечно, конечно, - суетливо обрадовался Юрий Сергеевич. "Никак пример с Отелло подействовал? До чего же полезны порой классики!" - подумал он, и вслух сказал: - У меня есть зонтик, портативный, складной, из Италии. Ты, наверно, в ФРГ тоже себе такой купила? Я выйду, как бы Алешенька не простудился.

– Я сама сбегаю за ними. Без зонтика.