Чтение онлайн

Монотонно, с хрипотцой ведут долгий, нескончаемый разговор старые ходики с потешным скоморохом на циферблате. Здесь, под ними, за столом я готовил прежде уроки. Когда задачи не выходили, ходики будто подтрунивали надо мной. Я сердился на них, тянул вверх гирю и передвигал назад стрелки.

И сейчас, будто по мановению этих волшебных стрелок, время отступило, и вновь перед глазами памятные годы…

На дворе темно, сумеречно. Бабушка кашляет, зажигает лампу. Я допиваю чай, кладу в ранец учебники. Выскакиваю на мороз и на лыжах лечу в школу. А школа моя в селе Покровском, километра четыре от дома. Пока туда добежишь, чернила в непроливайке застынут, пол-урока отогреваешь их потом. Да и бумаги не было. Писали на обложках тетрадей, брошюр.

Арина Петровна ставит на стол поющий самовар и лукаво подмигивает:

— Помнишь, как чай-то морковный заваривали?

Я молча киваю. В тусклом серебре самовара видно, как мы улыбаемся друг другу.

Стол полнится яствами: капуста с сахарным ледком, соленые огурцы, крынка топленого молока с солнечными пенками…

Вдруг кто-то загремел в сенях ведрами, заскребся. Арина Петровна приоткрыла дверь, впустила кота.

— Васька-полуночник пожаловал!

Большой дымчатый кот важно прошелся по комнате. Выгнул спину дугой, замурлыкал и стал тереться о бабушкины валенки.

— Знает Васька, когда прийти, — шутит она. — Всегда к ужину поспеет.

Услышав свое имя, кот поднимает голову, топорщит усы, облизывается и чуть слышно мяучит…

Я бросаю ему кусочек сала и не торопясь, по очереди пробую разные угощения.

Арина Петровна сидит напротив, подперев голову руками.

— Помнишь, как ты с Ваней Батуевым в лесу заплутал? Ушел на зорьке снегирей ловить, а вернулся с первой звездой. То-то страху в дом напустил!

— Снегиря-то поймал?

— Какое там снегиря!.. Чуть уши в лесу не оставил.

Мы хохочем и припоминаем другие забавные случаи.

Потом бабушка становится вдруг серьезной, достает из стола старый бархатный альбом с медными застежками — подарок матери. И передо мной родные, знакомые лица. Меть в окружении деревенских ребят. Первая учительница Мария Николаевна. Фронтовая фотография отца…

— Так-то, милок, — покачивает головой Арина Петровна, поправляет платок и захлопывает альбом. — Помянули, значит. Ну да хватит кручиниться. Глянь-ка теперь сюда.

Она встает, роется в ящике буфета и вынимает из него то разрисованные спичечные коробки, то зеленую рыбку из картона, то золотые шишки.

— Узнаешь?

Я перекладываю игрушки с ладони на ладонь и припоминаю, вновь припоминаю те военные новогодние праздники…

…Целым классом собирались, бывало, у школы и с криками бежали через глубокие сугробы к лесу.

Морозное утро. В бору тишина. Но вот леденящую тишь нарушают звонкий ребячий смех, крики, возня. Мы разбегаемся по сторонам и где-нибудь на краю снежной поляны облюбовываем пушистую красавицу елку.

Домой возвращаемся счастливые, с посиневшими от холода носами.

Помнится, бабушка Арина была настоящей искусницей. Помогала мне строить из коробков игрушечный поезд. Из шишек и спичек мастерила веселых плясунов, из тряпок и ваты шила зайцев, белок, медведей… Хоть неказисты были те звери и далеко им было до плюшевых магазинных, но праздник всегда удавался на славу.

Невольно я опускаю голову; мне становится стыдно. Стыдно за то, что редко писал письма, а ведь бабушка осталась после войны совсем одна. Старший сын погиб под Ржевом, младший пропал без вести…

Арина Петровна между тем кладет руку мне на плечо:

— Не надо, милок. Не надо. Давай-ка я лучше тесто замешу. Твои любимые маковые пироги испеку.

«Все-то помнит», — отмечаю я.

За окном идет снег. Я слушаю неспешный окающий говорок бабушки, и во мне пробуждается нечто светлое, доброе, вечное. Я вновь обретаю дорогу к своему далекому детству.

Весна на нашей улице начиналась потоками талой воды, птичьим гомоном, звонким мальчишеским свистом. Ребята обновляли самокаты, гоняли на пустыре в футбол, резались в городки, только Петька Зуев просиживал допоздна в сарае — ракету строил. Все с нетерпением ждали: вот-вот полетит. Но в самую последнюю минуту перед взлетом к далекой голубой звезде Арктур случилась авария — вспыхнуло горючее. И по двору пронеслось облако едкого дыма. Дворничиха Настасья с перепугу пожарную команду вызвала.

Угрюмые пожарники долго бродили по двору, искали поджигателя, но Петька как в воду канул. Так пожарники ни с чем и уехали. А неугомонный изобретатель продолжал свою деятельность. Вскоре после ракеты он вздумал луну наблюдать. Из отцовского полевого бинокля соорудил телескоп и до часу ночи бегал по крыше — позицию выбирал.

Наутро снова вздыхали жильцы: ну и парень! Вечно что-нибудь сотворит…

Но больше всех ворчала мать.

— Ума не приложу, — разводила она руками. — Не для него ли стараюсь, а Петька совсем от рук отбился. Ну разве не чумовое дело по крыше ночью с трубой лазить! А что проку от этих звезд… Тьфу! На земле, чай, живем.

Но Петька жил чуть выше. Он без конца мечтал, фантазировал… А однажды в журнале увидел снимок лыжника с белкой на плече. В заметке прочел: в Архангельском, под Москвой, белки садятся людям на плечи и прямо из рук берут орехи.

И Петька во что бы то стало решил завести бельчонка. С того дня он стал заядлым театралом. Каждое воскресенье, отутюженный и нарядный, спешил в Театр юного зрителя.

«Вроде на человека походить стал…» — подумала мать. И тут-то сын и удивил ее.

Однажды после спектакля он явился к обеду сияющий.

— Ну как? — подняла голову мать. — Понравилось?

Вместо ответа Петя протянул ей бельчонка. Мать уронила половник в щи и побледнела от возмущения:

— Где взял?

— На рынке.

— Значит, заместо театра, ты на эту тварь экономил?

Петька покраснел, надул губы.

— Да где мы белку держать будем? Небось не зверинец у нас, а коммунальная квартира.

Но Петька не растерялся.

— На кухне…

— На какой такой кухне? — еще пуще возмутилась мать. — Там люди обед готовят, а ты им зверя.