Молодость
Шрифт:
«Он стоит на рельсах — лицом к противнику! А мы хоронимся… Земля пуще родной матери бережет», — упрекнул себя Степан, повторяя слова Севастьяна.
Жерла белогвардейских орудий лизнули тучевой настил ярко-оранжевыми языками — и все закачалось, бешено завыло и понеслось над головой. Не успело растерзанное небо стихнуть, как снова полыхало пальбой. В дело вступали разные системы и калибры, доставленные Антантой из арсеналов Бофорса и Круппа, Виккерса и Канэ.
Степан боялся смотреть на город, боялся увидеть там сатанинскую работу снарядов… Он лежал на мерзлой пахоте, стиснув зубы, а в груди стучало тревожно и жарко ноющее сердце.
Вдруг позади с металлическим звоном громыхнуло пространство, рассекая высь: у самых бортов «Трех святителей» взметнулись рыжие валы гравия и песка. Это открыла заградительный огонь гаубичная батарея. Одновременно Степан заметил, что от вокзала сквозь дым и пламя разрывов полетел навстречу врагу «Стенька Разин». Развивая скорость, непобедимый соратник красной пехоты бил изо всех орудий; закопченная труба его несла, как боевой стяг, золоторунную гриву сыпучих и ярких искр.
«Ну, Павел Михалыч, твой почин», — провожал Степан друга восторженно-сочувствующим и гордым взглядом, забыв первоначальные опасения.
Будто откликаясь на мысли Жердева, стремительный «Стенька Разин» послал несколько снарядов под колеса «Трех святителей». Замелькали в мутном воздухе куски шпал, заскрежетала разодранная броня… И когда неприятель остановился, на литых ребрах обшивки сверкнули фиолетовые молнии прямых попаданий. Раздался мощный взрыв… Головной бронепоезд закутался в черное облако и не отвечал.
— Готов! — злорадно объявил Терехов. — Испекся князь Емельницкий! Пожалуй, в котел или в боеприпасы клюнуло… Отвоевалась коробочка!
— Идут! Идут! — загомонили в окопах с той внезапной нервозностью, какая постигает людей от слишком напряженного ожидания.
Степан невольно вздрогнул, хотя отлично знал, что они придут и обязательно отсюда — из этой впадины, скрытой за сугробами. Он увидел на краю поля горчичную желтизну шинелей… Корниловцы шли в полный рост, сплошной стеной, без интервалов, с винтовками на руку. За первым рядом показался второй, а дальше с равными промежутками, как на учениях, выступали третий, четвертый и пятый.
Ледяную скованность и немоту не нарушали ни крики, ни выстрелы. До обороны полка доносился лишь мерный топот: белые маршировали в ногу!
«Что это? — Степан еще ни разу не был свидетелем столь нелепого и в то же время неотвратимо-грозного зрелища. — Кажется, Деникин и Май-Маевский с ума спятили, бросая в атаку свою гвардию сомкнутыми рядами!»
Но тут он вспомнил, что у красноармейцев осталось по пятнадцати патронов на винтовку и по две ленты на пулемет. Из-за этого, собственно, полк и не смог вчера продолжать наступление в орловском предместье.
— Интересно получается, комиссар, — сказал обычным тоном Семенихин, подползая к Жердеву и пристально следя за сужающимся полем. — Товарищу Серго доставили приказ фронтового командования о преследовании бегущего противника вдоль железной дороги Орел — Курск… Где же он, черт возьми, бежит?
— Сверху, стало быть, виднее, — отозвался Степан,
— Нет, кроме шуток? И, главное, в качестве логического следствия победной реляции, эстонскую дивизию отвели в резерв, а часть латышей перекинули под Кромы!
«Вот где кроется разгадка психического маневра», — сообразил Степан, нисколько не сомневаясь, что белым известно и об отсутствии патронов, и о количестве войск перед Орлом.
Подпустив корниловскую строевщину шагов на триста, Семенихин приподнялся.
— Внимание! — голос его звучал с предельно четкой выдержкой и достоинством. — Без команды не стрелять!
Он метнул взглядом по сизо-черной плотине винтовочных стволов на бруствере, покосился в сторону неприятеля и произнес раздельно и властно:
— По врагам нашей Родины… залпом… пли! Линия обороны полыхнула из конца в конец карминно-алым сиянием, оглушила и смолкла. Первый ряд наступающих глухо ахнул и неровно осел, продолжая маячить наподобие изломанного гребня. Однако с тыла докатился накаленно-жесткий баритон:
— Со-о-мкни-и-сь!
Корниловцы выравнялись и, перешагнув через убитых, ускорили движение. Безумием горели их глаза, перекошенные злобой и страхом рты жадно хватали ледяной воздух…
После второго залпа они снова сомкнулись, но потери были очень велики. Экономя патроны, Семенихин не даром рассчитывал на залповую стрельбу, при которой даже неискусный боец может прицелиться и попасть в живую стену. Корниловцы шли теперь по трупам своих офицеров и солдат, не обращая внимания на стоны раненых.
Третий залп остановил врага. Словно от порыва сильного ветра, качнулись и начали разваливаться крутые волны первопоходников. Затем все замутилось и хлынуло назад.
Красноармейцы смотрели из окопов, бледные, выжидающие. Никто не верил, что этим завершится ратный день.
— Кадет повадлив, — говорил Терехов, торопясь свернуть папироску. — Где завтракал, туда и обедать придет!
И действительно, вскоре белогвардейцы показались на исходном рубеже четырьмя рядами, непосредственно следующими один за другим. Теперь они уже не шагали в ногу, с казенной выправкой и замораживающей обреченностью лунатиков, а сближались проворной рысцой, и создавалось впечатление, будто задние подпирали штыками передних.
Корниловцы стреляли и надрывались устрашающими возгласами. На этот раз им помогала вся армада бронепоездов, засевая поле боя шрапнелью и распахивая фугасными снарядами.
Семенихин подал команду. Залпы дружно вырубали широкие просеки в атакующей пехоте. Однако Степан знал, что патроны кончаются и самое худшее впереди… Застонали раненые и среди защитников Орла, тронулись по ходам сообщения угрюмо-озабоченные санитары с носилками.
У Николки шрапнельным стаканом разбило короб «максима». Он сгреб остаток ленты, забрался к Щурякову на крышу избы и прислуживал вторым номером. Их губительный фланговый огонь мешал продвигаться офицерскому полку Гагарина.