Морок
Шрифт:
Но пока надо было что-то решать с лекарской женой. Ведь вдруг флейтист хочет помочь ей, а эти двое, умеющие читать, изо всех сил стараются не допустить, чтобы самим занять трон.
— Ах, как это все-таки утомительно! — вслух сказала королева.
— Что именно, моя королева? — рядом послышался чарующий бархатный голос.
Евтельмина даже немного подпрыгнула на месте от удивления. Рядом с ней все это время находился тот самый черноглазый флейтист. Евтельмина кинулась быстро соображать, что именно она сказала вслух, а что — подумала про себя, молча. Вдруг все это время она болтала с самой собой без умолку, а он слышал это?
— Ты давно тут, мой мальчик?
— Мы встретились с вами у библиотеки…
«Ах, наверное, он слышал все, что я наболтала сама себе!» — королева до боли прикусила губу. И в этот момент ее поразила новая догадка. «А что, если флейтист уже знает про слуховые ходы. Иначе, как объяснить то, что он все время оказывается там, где и она. Да, влюблен, конечно, влюблен, подкарауливает! Но как же он узнаёт, где караулить?»
— Что ты там делал?
— Гулял, знаете ли, там особенный воздух.
— Да-да, воздух там действительно не такой, как повсюду. И часто ты там гуляешь?
— Бывает, иногда.
— Что-то я раньше там тебя не встречала, — схитрила королева. — А ведь я там бываю почитай, что каждый день…
— И правда, удивительно, ведь я тоже! — не растерялся музыкант.
Толстая неуклюжая женщина с перевязанными какими-то грязными тряпками ногами плюхнулась на землю в придорожных кустах. И тут же взвыла, потому что вместо мягкой травы и податливой земли ощутила, как что-то весьма недружелюбно врезалось ей в правую ягодицу. Она, кряхтя, заворочалась на месте, пытаясь развернуться и разглядеть обидчика.
Чем-то твердым оказалась прекрасная книга с удивительно дорогой и нарядной обложкой, в которую были инкрустированы разной величины камни, по виду драгоценные.
Повертев ее немного в руках, толстуха сунула в черный заплечный мешок и устроилась на земле поудобнее, чтобы с комфортом позавтракать. И свой завтрак, завернутый в еще более грязные тряпки, чем ее ноги, она уже рассматривала с куда большим интересом, чем найденный фолиант.
Аксинья не пожалела ей ни вонючего сыра, ни плесневелого хлеба. Толстуха вздохнула, припоминая свой разговор в трактире с поварихой.
— Что ж ты, старая, а детей не оставила на свете, кто тебе воды подаст? В гроб-то все мы ляжем, да только перед тем, как лечь, пожить придется, тут-то дети пригодились бы.
— Не твое дело, — буркнула Аксинья и передумала отдавать ей собранное в дорогу, велев обождать еще немного.
«А ведь в первый раз она мне что-то хорошее собрала, это уж верно», — рассуждала толстуха. — «И тряпка вот почище была, и вышитая. Чего это она вдруг взбеленилась? А я с чего про детей начала разговоры разговаривать? Хорошая ведь тетка. Что меня все время куда-то то волокёт, то поговорить тянет».
— Здравствуй, девица, — хрипло и весело прозвучало совсем рядом неожиданное приветствие.
Толстуха обернулась и, прикрыв глаза от солнца рукой, разглядывала двоих занюханных путников, одного — постарше и наглого на вид, второго — помоложе и крайне тощего. Пока она соображала, кто из них мог к ней обращаться, тот, что постарше подсел к ней ближе, запустил руку в ее завтрак и, уже аппетитно чавкая, повторил приветствие:
— Здравствуй, девица! Пожрать не найдётся?
— Откуда ж? — привычно ответила на дорожный вопрос толстуха. — Саму бы кто накормил…
— Да уж, тяжело тебе, бабонька, — посмеивался старик.
— Тяжело, старинушка, — отозвалась она, глядя, как исчезают остатки её перекуса у него во рту.
Ещё мгновение помешкав, толстуха резко вскинула ладонь и хорошенько врезала её ребром деду по горлу. Он закашлялся, мгновенно покраснев и задыхаясь.
— А ты, бабонька, не промах…
— Ты, старый, и у ребёнка леденец не вытащишь, — ощетинилась тетка, ловко подъедая остатки своего завтрака. — Что? Съел? Или еще наддать?
— Нет уж, сыты по уши. А сыр твой вонючий тебе ведь Аксинья дала? Этакая мразь только у неё водится…
— Точно, она…
— А ты добрым людям этого г. вна пожалела…
— Ладно, чего уж там. А Аксинье своей приветы шли от меня, скажи, мол, ела и нахваливала.
Оба они уже смеялись, ловко переворачивая общение и всячески подъелдыкивая один другого. В этой словесной перебранке оба находили какое-то особенное удовольствие, которое не мог понять юноша, оставшийся стоять за их спинами, маясь от голода на солнцепёке. Тот пытался решить, слушая их, за кого ему надлежит заступиться: за слабую женщину, умело, однако ж, вырвавшую из горла нахального старика еду, или за нахального старика, ворующего из-под носа женщины провиант.
— Ладно, мать, — прервал его размышления старик. — Скажи-ка ты нам вот что. Что там у Аксиньи? Георгий дома или в отъезде куда по делам?
— Все дома. Вас только нет, — съязвила толстуха.
— А вы куда идёте? — попытался вклиниться в разговор Иннокентий.
И Казимир, и новая тётка глянули недобро на юношу.
— А вот такие вопросы на дороге задают только разбойники или королевские псы, — поучительно сказала толстуха.
— Ну и пожалуйста, а что, про Книгу тоже нельзя спросить? — обратился юноша к Казимиру, как будто советуясь.
— Отчего ж нельзя? Про книгу — можно.
Иннокентий перевёл взгляд на толстуху, а та уже держала на вытянутой руке роскошный фолиант:
— Эту? — спросила она.
— Её! — сглотнул Иннокентий.
— Ну так, значит, иду я за тобой, Кеша…
— Вот те раз! — хлопнул себя по коленям Казимир. — Пошли к Георгию тогда все вместе, я давно ногой бараньей хочу чарку закусить!
Глава без номера, которую можно и не читать
Вскоре компания кряхтя и охая, гудя желудками, как сводный королевский оркестр, добралась до корчмы.