Чтение онлайн

Машины катили по равнине, где веками не ступала нога человека. Грохоча, они уезжали все дальше и дальше. А на мост им на смену въезжали другие. Песчаный Караджар, перекинув через свои безлюдные равнины мост, снова был готов служить людям…

На другой день бригада собралась в путь. Пустые вагончики прицепили к трактору. Чем ближе подходил трактор с вагончиками к мосту, тем сильнее теснило сердце Джумы. Наступала минута расставания, грустная минута. И тут Базар с рюкзаком за спиной с палкой в руке вышел на мост и обратился к товарищам:

— Друзья, вы, наверное, знаете, что я покончил со стихотворством. И что я решил стать археологом. Но сейчас, прощаясь со своим мостом, не могу обойтись без поэтического слова. Здесь, на мосту, я хочу прочесть свои последние стихи.

— Простите, дальше я забыл, помню только, что главное слово там «весна», — сказал Базар.

Сейчас он показался Джуме еще ближе и роднее. Да и остальные, видимо, ощущали то же самое, потому что Базара подхватили на руки и стали качать.

— Ну и не надо последних строк, все равно хорошие стихи, — сказал Джума.

С Базаром по очереди простились все. Он чуть не плакал. И вдруг сорвался с места и направился в сторону старинного Мадова.

Это было первое горькое расставание. Потом подошли прощаться Рустам и сиплый Берды. Следом за ними — Таган-ага с Халимой. Они долго не отпускали Джуму. Объятия, поцелуи, слезы… Когда очередь дошла до Халимы-апа, она, поцеловав обоих в лоб, напутствовала их так:

— Ступайте, дети мои, и будьте счастливы!.. Джума-джан, вручаю тебе Зохру, а тебя поручаю богу…

Как только они вошли в свои вагончики, машина Шаммы поравнялась с трактором, он махнул рукой, не выходя из кабины, и, задымив выхлопной трубой, быстро уехал.

Колонна миновала мост и направилась к Мисриану. Таган-ага с Халимой ехали строить новый Мисриан. Сиплый Берды и Рустам тоже не захотели расставаться со стройкой. На мосту остались только Зохра и Джума. Да, еще мотоцикл Таган-аги — его подарок молодым. Обо всем уже переговорили, все решили: они едут в Ашхабад поступать в университет. Но Джума неожиданно решил завернуть домой — показать родителям свою невесту.

В последний раз они подошли к вагончикам. Старый дырявый таз Халимы-апа, гири Рустама и позабытый им старый ботинок. Даже пустые бутылки, оставшиеся от Шаммы, тоже были памятью.

Никогда им еще не было так грустно. Какой-то странный, непонятный шелест донесся до них. Они прислушались и вдруг увидели ту самую газету со стихами Базара. Она висела на доске, где всегда помещали объявления, и трепетала на ветру.

Необъятна была долина, расстилавшаяся перед ними, но Джума отыскал взглядом маленькую, удалявшуюся точку — Базара. Он уходил все дальше, а газета, словно бы махала ему вслед: «Доброго, счастливого пути!»

Перевод В. и И. Белобровцевых.

С утра ярко и весело светило солнце. Ни одного облачка на небе. Тишина. День предвещал быть теплым, несмотря на глубокую осень. Но как только дневное светило начало клониться к закату, все резко изменилось. Лазуревая синь сменилась устрашающей желтизной, внезапно стемнело, и тут же на землю обрушился шквал пыльной бури. С каждой минутой хлесткий ветер, набирая силу, безжалостно, со свистом врезался в окружающие предметы. Стекла окон звенели, готовые в каждый момент выпасть из своих проемов. Деревья, успевшие сбросить листву, ураган раскачивал из стороны в сторону с неистовой силой, заставляя их верхушки склонять до земли. С иных домов сметал кровли, куски которых, как бумажные змеи, свободно парили в воздухе.

Но по сравнению с обуревавшими чувствами Пальвана-ага это ненастье было сущим пустяком. В душе шестидесятилетнего яшули бушевало такое смятение, что было трудно разобраться, что больше затрудняло дыхание: встречный ли ветер, сбивавший с ног, или переполнявшая тревога. Заслоняя глаза от слепящей пыли, нахлобучив до бровей бурый тельпек, Пальван-ага едва различал дорогу, но упрямо продвигался вперед. Среди сумятицы мыслей одно не давало покоя — слова сына, брошенные в запальчивости резко.

Вспоминая разыгравшуюся сцену в собственном доме, отец в сердцах начинал клясть норовистый характер сына.

«Черт знает, что такое! Уродился же этакий упрямец на мою седую голову. Все, видите ли, должно быть только по его и никак иначе. Ни с кем не считается! Понимаете ли, взрослым стал, диктует родителям свою волю… Да куда это годится?» — возмущался Пальван-ага, хотя прекрасно понимал, что сын — точная копия его самого.

Яшули в глубине души тайно гордился сыном и как раз за эти же самые качества: за непреклонность и твердую решимость. Пальван-ага с пеленок внушал своему наследнику быть нетерпимым к несправедливости. «Вот теперь и расхлебывай кашу, которую заварил… Сам и виноват, Пальван, некого теперь винить… — корил себя отец. — А чего я-то хорошего добился из-за своего неуживчивого характера?! Ну почему бы мне, к примеру, не жить, как другие, делая вид, что все устраивает меня, никому ничего не доказывать, не вставать на дыбы, видя несправедливость, подлость? Так нет же, до всего мне дело! Ни одному мерзавцу проходу не дам, если что замечу… Так кого же ругать? Сына?! А за что, спрашивается? За то, что уродился в меня? Нет, что и говорить, а Батыр-джан — нашей, пальвановской породы! А я-то хорош!.. И как только у меня с языка сорвалось? Ума не приложу… Такое ляпнуть сыну…» — Пальван-ага тяжело вздохнул, вспомнив перепалку с сыном. «Как я мог так унизить Батыр-джана? Обозвал сопляком, который, мол, еще самостоятельно и гвоздя-то не нажил, а туда же, указывает родителям…»

Поминутно вздыхая и не замечая, что беспрестанно шевелит губами, Пальван-ага продолжал сокрушаться. Он незаметно для себя выбрался на окраину большого села. Оглядевшись, яшули остановился у ворот одного из домов. Машинально достал носовой платок, тщательно вытер с лица пыль, сняв тельпак, отряхнул его, расправил полы чекменя и после этого решительно шагнул во двор.

Он успел отметить, что предсвадебное празднество подошло к концу: гостей уже не было. В просторной гостиной, сплошь устланной коврами, опершись на подушки, сидел хозяин. Байгельды, работая чабаном, редко бывал дома. Обычно он целыми месяцами пропадал на дальних пастбищах. Рядом с Байгельды сидел отец, слепой старик, с маленьким внуком лет пяти. Обменявшись приветствиями, Пальван-ага прошел в глубь комнаты, на почетное место, которое радушно указал ему хозяин. Следом в комнату вошла Сенем-ханум, жена Байгельды, неся на расписном блюде ароматный дымящийся плов. Она была далеко не молода, но сегодня светилась радостью и, казалось, забыла о своем шестом десятке. К тому же от природы Сенем-ханум была кокеткой, а сегодня совершенно потеряла голову. Остановившись перед гостем, она с неприличным для возраста жеманством обратилась к Пальвану-ага:

— О, уважаемый кум Пальван, да будет вам известно, что Сенем-ханум из тех, кто не любит, когда гость заставляет себя ждать. Я из-за вас, куманек, не хотела вовремя гостей потчевать угощениями. Но хочу надеяться, что в следующий раз вы попроворнее соберетесь к нам, а?

При слове «куманек» у Пальвана-ага что-то екнуло и тоскливо засосало под ложечкой. Он едва сдержался, чтобы не оборвать Сенем-ханум, мол, не рановато ли называешь меня, любезная, таким словом. Однако, вспомнил о том, что он не у себя в доме, и решил, что в данный момент грубость неуместна. Но смолчать он не мог и с расстановкой заговорил: