Мстители
Шрифт:
— А чем черт не шутит! Может, и правду говорит эта маленькая.
Сытно накормив борщом и кашей, Аню уложили отдыхать. Однако, как она заметила и над чем посмеялась про себя, приняли меры предосторожности, приставив к ней наблюдателя.
Девушка догадывалась, что командир отряда непременно послал к Федорову посыльного, и терпеливо, ни о чем ни у кого не спрашивая, трое суток ждала, когда же за ней приедут.
И они приехали — несколько федоровских разведчиков и подрывник Володя Буров.
— Анка! Золотника! — крикнул Володя и стиснул девушку в своих неуклюжих, грубоватых объятиях. — Жива! А мы-то думали…
Такими же трогательными были встречи и в самом соединении. Аню по нескольку раз заставляли пересказывать всю историю с управой и следователем, а потом весело смеялись над отчаянной своей подругой, такой невеличкой, что, кажется, и тонкие косички тяжелы для ее головы.
Она тоже смеялась вместе со всеми, с минуты на минуту ожидая вызова в штаб.
И наконец:
— Малых! К командиру соединения!
Федоров выслушал ее, не перебивая, не останавливая, и вдруг обратился к главврачу Григорьеву:
— Осмотри!
Григорьев увел девушку к себе, приказал раздеться и едва увидал ее спину, вкривь и вкось иссеченную, покрытую свежей коростой, заявил:
— Отдыхать! Лежать — и ни с места!
В штаб ее вызвали лишь спустя несколько дней.
— А, Золотинка! — весело встретил ее комиссар Дружинин.
— Чего ж смутилась? Улыбнись! — шутливо приказал Федоров, протягивая руку. — А ну, подойди сюда, дай тебя рассмотреть. — Он взял ее за плечи и повернул сначала в одну, потом в другую сторону. — Выросла. Ей-богу, выросла! — нарочито строго сказал он.
— Выросла! — подтвердил комиссар, уже серьезно глядя в лицо девушки.
Федоров обернулся к парторгу соединения Кудинову:
— По-моему, Ваня…
— По-моему, тоже, — отозвался парторг, кивая своей большой головой.
— Значит, есть у нас к тебе, Аня Малых, — Федоров продолжал стоять, опустив руки, выпрямившись, — есть к тебе самый серьезный разговор. Сама никогда не думала о том, чтобы вступить в партию?
От неожиданности Аня еще более смутилась, пробормотала растерянно:
— Нет, то есть да, но кто же мне даст рекомендацию?
— Одну дам тебе я, комиссар дает вторую. А вот как поступит комсомолия — мы не знаем. Сама-то как считаешь, уважают тебя комсомольцы? Ну, ну, не скромничай. А теперь иди, обдумай все хорошенько, как, может, никогда ничего не обдумывала.
— Держись, Анка! Не робей! — подбадривали друзья-подрывники. — Если не тебя, то кого ж тогда в партию рекомендовать!
Собрание проходило в самой большой землянке. И пожилые и молодые пришли загодя, побрившись, поаккуратнее затянувшись поясами. Теперь они были не просто товарищами по оружию, они были судьями всей ее жизни, всех ее дел и поступков — коммунисты, члены партии Ленина…
И она внутренне напряглась, готовая ответить на десятки вопросов, готовая, наконец, не выдать своего отчаяния, если вдруг услышит чей-либо голос: «Рановато ей в партию! Рановато!»
Однако все произошло совсем иначе.
— Расскажи о себе, — оказал политрук роты.
Аня поднялась и повернулась лицом к собранию.
— Я родилась в Москве, — начала она тихим голосом. — Мама у меня врач, папа редактор в книжном издательстве. Есть еще брат Женя. Он был инструктором аэроклуба. Все сейчас на фронте. Я окончила десятилетку и курсы. Потом прилетела к вам. Все.
Она растерянно развела руками и замолчала. «Чего же, каких подробностей ждет от нее собрание? Разве ее вина, что прожито так немного, а сделано и того меньше!»
— Все, — удрученно повторила она. — Вся моя биография кончилась…
— Неправда, — раздалось в ответ, — биография твоя еще далеко не кончилась, но вот рассказываешь о себе плохо. Четыре эшелона кто подорвал?
— Я…
— А танки? А спецзадание в Пинске?
— Разрешите сказать! Говорю: Анна Малых достойна быть коммунисткой.
— Я поддерживаю…
— И я, — звучали голоса мужчин, хрипловатые, грубые и все-таки красивые. Такими красивыми, ласковыми казались они девушке.
— Голосуем, — оказал политрук. — Кто за то, чтобы принять Анну Малых…
Все-таки это замечательное слово — единогласно! Просто замечательное!
Аня вышла на воздух, в радостном волнении забыв застегнуть полушубок. Ей кто-то помог это сделать. Кто-то жал руку, кто-то похлопывал по плечу. И так все это было просто, хорошо, так по-человечески, что девушка готова была заплакать от счастья. Она постарается, очень постарается сделать такое, что они сразу поймут — не зря поднимали сегодня руки за нее, за девчонку с косичками…
«Мама! — позвала про себя девушка. Она сейчас особенно остро чувствовала необходимость поделиться своим счастьем с матерью, с отцом, с Женькой. — Мама! Где она, мама?» Штаб фронта прислал недавно еще один неутешительный ответ на ее запрос:
«…пока адрес не установлен…»
И еще одно имя звучало в ее сердце — Костя! Оно звучало так отчетливо, что Ане вдруг показалось, будто где-то тут неподалеку и впрямь стоит Костя, живой, веселый и уже протягивает обе руки, чтобы обнять ее и сказать: «Поздравляю…» Она оглянулась. Деревья, деревья и плоские накаты землянок. Посуровело девичье лицо, а руки в карманах полушубка сжались в маленькие, но крепкие кулаки.
— Анка, идем петь! — позвал Володя Буров.
Тревожа душу, из ближней землянки доносилась полюбившаяся всем мелодия:
На позицию девушка Провожала бойца…— Идем, — отозвалась Аня. — Идем петь.
— Владимир Буров, срочно в штаб! — крикнул вестовой.
— До свидания, Золотинка! — Володя помахал рукой…
Жизнь в партизанском лагере продолжала идти своим чередом, по своим лесным законам, по общему для всех советских людей закону военного времени, который требовал от каждого быть смелым, мужественным, готовым выполнить любое задание…