Мудрец
Шрифт:
– Непохоже, здесь капельки крови, они выдраны с корнем…
Симеон взял у него несколько отдельных жгутиков и внимательно рассмотрел их.
– Жесткие, упругие… очень эластичные… – с недоумением протянул он. Что-то совсем непохоже на мохнатое покрытие пауков… Но и не человеческие…
– Да, наши потомки с покрытием такого рода жили на этой планете миллионы лет назад…
– Нужно говорить «на нашей планете», – машинально поправил его Симеон и снова впился взглядом в обрывки шерсти. Прах меня побери, если я знаю, кому это принадлежит…
К их беседе присоединился и Бойд, тоже заинтересовавшийся необычными уликами.
– Похоже на шерсть дикого кабана, – авторитетно определил он. Без всяких сомнений: серый лесной кабан!
В ответ раздался язвительный смех. Даже суровый Симеон, забыв о трагической ситуации, из-за которой они пришли в этот дом, расхохотался во весь голос. Утирая слезы кончиком рукава своей знаменитой походной туники, он полюбопытствовал:
– Как же ты себе представляешь произошедшее? Мы с твоим братом определили, что шерсть, выдранная в больших количествах и валяющаяся на полу в крайней комнате, служит доказательством вспыхнувшей здесь когда-то схватки…
Скрестив руки на груди, Фелим сверлил саркастическим взглядом своего старшего брата. Между ними с детства полыхало соперничество, никто не хотел уступать лидерство, поэтому интеллектуальные баталии не прекращались практически ни на один день.
– Ты хочешь сказать, что дикие кабаны забрался зимой в дом бедняги Шиллиха и напали на обитателей, сожрав всех без остатка? – сладким, нарочито невинным тоном спросил Фелим.
– Ну, я такого не заявлял, как ты помнишь, – пошел на попятную Бойд.
Он продолжал рассматривать шерсть и неожиданно предположил:
– Почему бы это не могла быть крыса? Словно ожидая его очередного научного ляпсуса, Фелим опять с готовностью рассмеялся.
– Почему бы не кролик? – сквозь смех предложил он. Для кролика эта шубка будет в самый раз, ведь он…
– Тихо! А ну-ка захлопни свой ехидный клюв, пересмешник! – вдруг громогласно оборвал его Симеон. Здесь не место для такого веселья!..
От обиды улыбка сползла с губ Фелима. Он уже приготовился оскорбиться, но тут внезапно в комнату влетел раскрасневшийся от волнения Марбус и выпалил прямо с порога: – Доктор, примите мои извинения… но я не хотел подводить друга! Я ничего не говорил, все ждал, пока он сам возвратится…
– О чем ты? – сдвинул седые брови Симеон. Ничего не понимаю в этой ахинее…
– Гастурт обнаружил подземный ход и спустился туда, – возбужденно объяснял охранник. Но сейчас мне показалось, что он зовет на помощь!
– Что же ты сразу не сказал, черепаший череп! – взревел доктор. Скорее туда!
Они свалились всей кучей в земляной колодец, звучно стукаясь лбами при падении. Но боли никто не замечал потому, что вдалеке глухо послышался крик о помощи.
Запалив на ходу креозотовые факела, вчетвером они ринулись на голос. Ноги их скользили на ступенях, покрытых вековой слизью и плесенью. Губы жадно хватали влажный зловонный воздух, смердящий сырой землей, невероятными испарениями и тем самым запахом, который пропитывал весь дом Шиллиха до самой мелкой доски.
В свете факелов они увидели впереди какие-то неясные тени, метавшиеся в центре продолговатой платформы. Оттуда доносились звуки яростной схватки, – брань, стоны, тяжелое хриплое дыхание…
Не оставалось сомнения, что Гастурт борется с каким-то достаточно крупными зверями, по размерам напоминающими крупных, массивных собак.
Увидев влетевших людей, эти подземные существа оторопели. На мгновение они застыли, словно прикидывая свои силы, а потом развернулись и стремительно ринулись прочь, исчезая в темноте и оставляя на скользком каменном полу недвижное тело телохранителя Найла.
Даже в полумраке, в мечущемся свете факельных языков было видно, что он тяжело ранен. Рядом с телом растекались темные пятна, он истекал кровью и пятна с каждым мгновением увеличивались в размерах…
– О, проклятие! Он мертв… – вскричал Марбус, размахивая своим клинком.
В отчаянии он рванулся в погоню, но тщетно. Хищники моментально растворились во мраке, и парню пришлось быстро вернуться.
От отчаяния плечи его тряслись. Он почти рыдал и судорожно повторял:
– Мой друг погиб… погиб… Почему я не пошел с ним вместе? Почему! Никогда себе не прощу…
Симеон, наклонившись над Гастуртом, проверил его пульс и громко оборвал:
– Закрой рот, трещалка! Он дышит… Гастурт жив!
– Жив? – не помня себя от радости, переспросил Марбус. – Я понесу его на руках… я потащу его до ворот Дворца!
В этот момент окровавленный охранник зашевелился, словно заслышав человеческую речь. Друг, ты жив! – в порыве детского восторга завопил Марбус. – Мы рядом с тобой!
– Крысы… это были огромные крысы… – едва смог пробормотать Гастурт изменяющим, деревенеющим во рту языком, и тут же голова его безвольно упала на грудь.
В измученной голове Найла теснились смутные мысли, и он пытался свести их в единый порядок, чтобы все они находились в своеобразной гармонии.
Он старался сделать такое ментальное усилие, чтобы хаотично блуждавшие мысленные образы зацепились друг за друга, чтобы они скрестились, образовав многомерные связи и создали бы в его сознании новую структуру, внутренне взаимосвязанную со всех сторон, как искусственно выращенный кристалл.
На первых порах ход его рассуждений развивался нелогично и довольно сумбурно. Мозги сначала плавали, словно вареные плоды кактуса опунции в ароматной похлебке, которую частенько готовила старенькая мать и которую он так любил. А потом в голове стал выстраиваться какой-то порядок.
За последнее время в жизни Найла, как в судьбе многих сотен горожан, произошло столько событий, что даже трудно было выхватить что-то основное из этого беспорядочного кома, нараставшего не только с каждым прожитым днем, – с каждым прожитым часом.