Чтение онлайн

— Мам... — Лера выдохнула, пытаясь заставить голос не дрожать, и найти правильные слова. — Ты не пей, а. Пожалуйста. Давай чай поставлю, а? Поешь чего-нибудь...

— Ниче ты не понимаешь, шаболда малолетняя! — мама резко отвернулась обратно к окну. — С глаз уйди! Дай побыть одной!

Лера вздохнула, поняла, что разговаривать бесполезно, и пошла в свою комнату. Ноги были ватными, в груди что-то сжалось и не отпускало. Никогда она не могла найти слов. Всегда вот так — молчит и затыкается, когда надо кричать в ответ. Так работают ссоры, так люди выпускают пар, но она не могла выдавить из себя и звука.

«Мышь!» — снова раздалось в голове, как эхо из раздевалки.

***

В комнате было душно. Батареи жарили нестерпимо, пришлось открыть окно и впустить внутрь непривычный городской смог. Он чувствовался в горле, неприятно скрёб его, даже хотелось кашлять. Лера села на кровать, обхватила себя руками и долго смотрела в одну точку на стене.

Сквозь гарь запахло чем-то кислым.

Лера сначала подумала, что это запахи от маминой попойки или не вынесенного мусора. Но запах шёл не из кухни. Он шёл от неё самой. От её одежды, от её кожи. Кислый, едкий запах пота и страха. В деревне они ходили в баню пару раз в неделю, и она никогда так не потела, даже когда тяжело работала, помогая маме рубить дрова или таскать корм. А здесь, в этой проклятой Москве, пот прошибал её каждый день, пропитывал одежду, въедался в поры.

С опаской она пошла в ванную.

Сразу же полилась тёплая, чистая вода — без всхлипов, без чёрной жижи, без стонов. Только ровный, успокаивающий шум. Это, конечно, щедрый подарок цивилизации, в сравнении с деревенским «сама натаскай и нагрей», вот бы всегда так работало.

Она заткнула слив пробкой, проверила температуру, нашла на полке обмылок хозяйственного мыла. Намылилась, натёрлась, даже с какой-то яростью, легла в воду. Горячая вода обожгла кожу, потом стало тепло, почти уютно. Она закрыла глаза и попыталась ни о чём не думать.

Не получилось.

Ком подкатил к горлу. Захотелось плакать. Словно шум воды был последней каплей, или вместе с грязью с неё сошли последние куски брони, которой она ещё могла принимать удары от этого мира. Слёзы потекли сами, беззвучно, смешиваясь с водой на щеках.

Плохи дела.

Ничего тут не клеится.

Мама снова запьёт. Как тогда, когда пропал отец, или даже хуже. Сначала будет пить тихо, по вечерам, потом всё чаще, потом перестанет соображать, перестанет говорить, перестанет волноваться о ней. Дом превратится в заросший мусором притон, куда будут приходить всякие личности — такие, как Эдик, или хуже, — и с каждым днём квартира будет становиться всё более чужой.

Даже в деревне ей уйти было некуда, но она могла хотя бы на пару-тройку ночей попроситься к подругам или дальним родственникам. Летом убежать в поля, в лес, к реке, где никто не тронет. А здесь — куда? Тут у неё никого нет. Она никого не знает.

Она вытерла слёзы ладонью, но они всё текли и текли. Больше она не могла плакать — просто хватала воздух маленькими, судорожными глотками, будто задыхалась. Чернота накатила так, что хотелось уже не плакать — хотелось завыть. Разбить что-нибудь. Ударить. Сделать себе больно, очень больно, чтобы заглушить эту боль внутри, которая не имела названия и не имела формы.

Взгляд упал на край ванны. Там, на белом фаянсе, лежала бритвенное лезвие, не вскрытое, в намокшей упаковке. Должно быть, осталась от прошлых жильцов, или мама забыла убрать. Лера схватила, не думая, порвала бумагу, сжала пальцами, изогнула.

Она знала, что это всё странно, и неправильно, но всё равно резанула себя по руке. Не глубоко, но достаточно, чтобы выступила кровь. Боль была резкой, чистой, и на мгновение чернота внутри отступила. Лера смотрела, как капли крови падают в воду и расплываются рваными, причудливыми облаками, и почувствовала странное, стыдное облегчение.

Вот так вот.

Она достала пробку, выключала воду, вышла из ванной, подняла глаза на треснувшее зеркало. Пар от горячей воды затуманил его, и отражение было размытым, нечётким. Лера протянула руку и протёрла зеркало.

Лампочка под потолком мигнула. Раз, другой.

Второе, смещённое в бок отражение, смотрело на неё с осуждением и презрением. Стало дажекак-то не по себе.

Она замотала руку полотенцем, прижимая ткань к порезу. Кровь быстро остановилась, оставив на белой ткани рваное, алое пятно. Она натянула на себя старую, растянутую футболку, в которой спала, и пошла в свою комнату.

В коридоре было тихо. Из кухни не доносилось ни звука — мама, видимо, уснула прямо за столом или ушла в зал.

Уставилась на школьную сумку, с торчащими тетрадями и учебниками, вздохнула. Нужно было как-то заставить себя сделать домашку. Вот только сил на это совсем не было. Хотелось, чтобы её просто обняли и закрыли от всего этого.

Лера легла на скрипучую кровать, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок.

— Пап, — прошептала Лера в темноту. — Ты где?

Глава 4

Затрещал будильник.

Вынырнув с глубины тяжёлого и плотного сна, она попыталась найти его в темноте. Пошарила пальцами, неловко сбила его с тумбочки, он упал на пол с глухим стуком, но трещать не перестал — наоборот, сделался только громче и назойливее.

Как же это бесит.

Она подтянулась к краю кровати, свесилась вниз, нащупала проклятую штуковину. На мгновение представила, как сворачивает ей шею, словно курице, — с хрустом, дав волю всей своей злобе и ярости. Заткнула его, нажав на кнопку, отшвырнула в угол, где он стукнулся о плинтус и затих.

От резкого движения порез защипало, она посмотрела на руку: под засохшей корочкой запеклась тёмная кровь, а вокруг кожа покраснела и припухла.

Сна она не помнила, но впечатление внутри было такое, будто бы она снова дралась с этой Лапиной, и била её так от души, что их растаскивали, и хотелось ещё раз броситься и бить, бить, бить.

Это чувство постепенно отпускало её, вместе с успокаивающимся дыханием, и она снова постепенно осталась без сил.

Спустила ноги на холодный пол, поёжилась. Подошла к окну, откинула занавеску и всмотрелась в тёмное пространство улицы. Там, внизу, брели люди. С высоты третьего этажа они казались сонными муравьями — маленькими, жалкими, которых выгнали работать на холод и назад запустят только к вечеру. Они двигались торопливо, сгорбившись, пряча лица в воротники и шарфы, и в их движениях не было ни капли жизни — только усталая, механическая обречённость. И она, похоже, тоже превращается в одно из этих созданий.