Мытарства
Шрифт:
— «Природа, мать, — закричалъ онъ опять дикимъ голосомъ, — когда-бъ такихъ людей, — онъ ударилъ себя въ грудь, — ты иногда ни посылала міру, заглохла-бъ нива жизни»! Пошли вы прочь отъ меня! — закричалъ онъ рыдающимъ голосомъ, — безчувственныя дубины!. Умираю вдь я, дьяволы! Прочь!..
— Чудакъ! — сказалъ кто-то.
— Лается тоже, сволочь! — сказалъ другой.
— Арестанты вы, несчастные!… Сволочи! — оралъ, между тмъ, на всю камеру какимъ-то дикимъ, тоскливымъ голосомъ полоумный чтецъ стиховъ…
XVI
На другой день, часу въ одиннадцатомъ, посл обда (обдали мы рано), пришелъ въ нашу камеру какой-то чернобородый, при фартук, въ полушубк, обсыпанномъ мучной пылью, человкъ и сказалъ:
— Ну, кто на мельницу?.. Кто не пойдетъ ли?
Пять человкъ арестантовъ подошло къ нему.
— Мы пойдемъ! — сказали они.
— Ну, а еще кто? — спросилъ онъ и взглянулъ на меня. — Ты, длинный, не хошь ли, а?..
— А что длать? — спросилъ я.
— Увидишь!… муку молоть… покуришь за это, цыки попьешь…
— Можно! — сказалъ я, заинтересовавшись его предложеніемъ и радуясь, что хоть на время выберусь изъ этой клтки куда-то въ другое мсто и проведу безконечно долго тянувшееся время не праздно, а за работой.
— Сколько васъ? Шестеро… Ну, идемте.
Надзиратель отперъ дверь, и мы пошли за человкомъ въ полушубк по лстниц внизъ. Внизу, около запертой двери, стоялъ солдатъ и караулилъ человкъ двадцать арестантовъ, поджидавшихъ, какъ оказалось, того человка, который привелъ насъ.
— Вс, что ли? — спросилъ солдатъ отъ двери.
— Вс! — отвтилъ человкъ въ полушубк.
— Что-жъ мало?..
Человкъ въ полушубк засмялся и сказалъ:
— Небось, не кашу жрать!… Ну, становись по порядку! — крикнулъ онъ намъ, — одинъ за другимъ!..
Мы построились. Онъ прошелъ вдоль всей линіи, пересчиталъ насъ, дотрагиваясь до каждаго рукой, и посл этого веллъ отворять дверь.
Солдатъ загромыхалъ засовомъ, отперъ дверь и, ставъ на порог, крикнулъ:
— Маршъ по одному!..
Мы по одиночк начали выходить на дворъ.
Стоявшій у двери солдатъ хлопалъ каждаго изъ насъ по спин и громко считалъ: разъ, два, три…
Когда вс мы вышли на дворъ, человкъ въ полушубк снова наскоро пересчиталъ насъ и веллъ идти за собой. Пожимаясь отъ холода, плохо одтые, безъ шапокъ, мы тронулись за нимъ. Идти пришлось не далеко… Онъ подвелъ насъ къ какому-то зданію, похожему съ виду на сарай, въ который ставятъ въ богатыхъ барскихъ имніяхъ экипажи, и, введя туда, сейчасъ же наглухо заперъ дверь…
Въ сара было полутемно, сыро и пахло мукой. Прямо противъ двери, на противоположной сторон, стояла печка. Въ печк горли, потрескивая, дрова… Направо отъ двери стоялъ столъ, а на немъ жестяной чайникъ и нсколько штукъ блыхъ кружекъ… Налво была дверь, ведущая въ другое помщеніе, гд былъ устроенъ «приводъ» или «воротъ», посредствомъ котораго вертлся жерновъ. Мсто же, гд засыпались зерна и сбгала по желобку мука, было устроено въ первомъ отдленіи около двери.
Приведшій насъ человкъ выбралъ изъ насъ одного круглолицаго, румянаго парня, назначилъ его «засыпкой», а намъ сказалъ:
— Становись, братцы, за дло. Посмнно… Двнадцать человкъ на смну, по трое къ ваг… Часъ провертите — отдыхъ… курить… Другая смна встанетъ… Ну, маршъ.!.
Мы, двнадцать человкъ, по его приказанію вошли вь помщеніе, гд находился «приводъ», и запряглись въ лямки по трое, какъ онъ выразился, къ каждой «ваг».
— Ну, съ Богомъ!… Ходи веселй!..
Мы налегли на лямки и тронулись.
Затрещали шестеренки, заскрипли «ваги», затрясся полъ.
— Эй!… гопъ! но, но!… налягъ!… но, родные! — закричалъ на насъ, точно на лошадей, человкъ въ полушубк,- пошелъ!.. не бось!..
Сдлавъ три или четыре круга, я почувствовалъ, какъ у меня въ груди спирается дыханіе и трясутся ноги, — до того трудно и тяжело было вертть этотъ проклятый жерновъ!..
Меня, какъ человка высокаго роста, запрягли въ корень, а на пристяжку «поддужныя» съ обихъ сторонъ попались какіе-то истомленные, лтъ по 18-ти, парнишки. Об эти пристяжки, согнувшись, тяжело дыша и глядя въ землю, перли впередъ, а ихъ перло назадъ… Досадно и жалко было глядть на нихъ.
Впереди насъ, кряхтя и охая, тоже шла тройка. Въ корню, — здоровый и широкоплечій, бородатый мужикъ, а на пристяжк слва — рыжеволосый, съ распухшей щекой и подбитымъ глазомъ парень, а съ правой стороны — высокій татаринъ, одтый въ собственный костюмъ… Татаринъ этотъ, какъ оказалось, былъ человкъ веселаго нрава. Звали его Абдулка. Вертя жерновъ, онъ кричалъ что-то на своемъ непонятномъ для насъ язык, прыгалъ, скакалъ, держалъ голову на бокъ, какъ заправская пристяжная, ржалъ, подражая лошади, и вообще «чудилъ», потшая и развлекая насъ.
Но мн, да и вообще всмъ намъ, было не до смха. У всхъ, кажется, была одна и та же мысль: поскорй бы прошелъ часъ и дали бы отдохнуть.
— Ходы! Эй, ходы, ходы! — оралъ татаринъ. — Но-о-о, робатушка!… О-го-го!..
Вертясь кругомъ, мы подняли съ полу пыль, которая лзла въ ротъ и носъ… Скоро стало темнть. Мельникъ зажегъ лампочку и повсилъ ее на стн. При этомъ слабомъ, трепетномъ освщеніи, картина получилась какая-то фантастическая. Художникъ, который бы перенесъ на полотно эти срыя стны, полусвтъ, пыль, насъ, согнувшихся, налегающихъ на лямки, наши разнообразныя, злыя, жалкія, потныя лица, — могъ бы смло разсчитывать на успхъ…
Прошелъ часъ… Усталые и злые, мы, толкаясь въ дверяхъ, бросились въ первое отдленіе отдыхать. На наше мсто впряглись въ лямки другіе двнадцать человкъ… Усвшись около топившейся печки, мы потребовали у мельника платы за трудъ — курить… Онъ свернулъ дв собачьихъ ножки и, подавая намъ, сказалъ:
— Курите, братцы, на шестерыхъ по крючку!
Мы раздлились на два кружка и встали по шести человкъ въ каждомъ. Молодой, худощавый парнишка, досталъ изъ печки уголь, зажегъ папироску и, жадно затянувшись, стараясь глотать дымъ такъ, чтобы ни одна капля его не пропадала даромъ, передалъ сосду. Сосдъ глотнулъ и передалъ слдующему. Когда, такимъ порядкомъ, папироска обошла всхъ и очутилась снова у того, который закуривалъ, отъ нея остался только небольшой окурокъ…