Мытарства
Шрифт:
— Ну, други, — сказалъ парнишка, разглядывая его, — какъ быть? хватитъ на всхъ еще по разу, аль нтъ?
— А ты соси да другимъ давай! — сказалъ угрюмый чернобородый мужикъ. — Неча его даромъ-то жечь. По затяжк, надо быть, хватитъ, — добавилъ онъ
Парнишка поглядлъ на окурокъ и потянулъ изъ него такъ, что провалились щеки. Угрюмый мужикъ схватилъ его за руку и крикнулъ:
— Ты что-жъ это, дьяволъ, одинъ хошь слопать, а?!.
— На, чортъ!. жри, — тяжело переводя духъ и передавая ему окурокъ, отвчалъ парнишка, — хватитъ и теб… Испугался, идолъ!..
Покуривъ, мы услись около печки отдыхать. Татаринъ Абдулка, кривляясь и длая смшныя рожи, сталъ уморительно разсказывать про свои похожденія. Намъ въ особенности нравились его разсказы про толстыхъ женщинъ… Чортъ знаетъ, какія подробности передавалъ онъ своимъ ломаннымъ языкомъ. Невозможно было слушать его безъ смха. Смялись вс, смялся даже серьезный мельникъ… Разсказчика, въ вид поощренія, ругали, называли чортомъ, дьяволомъ. татарской мордой, — все это онъ принималъ, какъ должное, съ видимымъ удовольствіемъ, точно актеръ, которому неистово апплодируютъ въ театр…
Подъ его росказни мы не замтили, какъ прошелъ часъ, и опять надо было идти вертть жерновъ…
Эта египетская работа, съ часовыми передышками и съ платой за нее глоткомъ вонючаго дыма для того лишь, чтобы на минуту одурть, — тянулась до вечера. Подъ конецъ насъ угостили мутной, съ чернымъ отстоемъ на дн кружекъ, «цыкой» и такимъ же порядкомъ, какъ привели сюда, пересчитавъ и провривъ, погнали снова въ камеру.
На лстницахъ и по корридорамъ везд ярко горли огни. Намъ пришлось проходить мимо камеры для привилегированныхъ. Тамъ было свтло и чисто. Стояли кровати съ блыми подушками и съ байковыми срыми одялами. какой-то благообразный господинъ съ рыжеватой клинообразной бородкой, похожій на Сенкевича, сидлъ за столомъ и кушалъ чай — съ блой французской булкой… Когда мы проходили мимо двери, онъ поднялъ голову и, прищурившись, поглядлъ на насъ, изобразивъ на лиц какую-то брезгливую и презрительную гримасу.
— Ишь, дьяволъ, — сказалъ одинъ изъ насъ, — чай жретъ съ булкой: не нашъ, братъ…
— Имъ везд хорошо, чертямъ! — отвтилъ на это угрюмый чернобородый мужикъ, — Жуликъ, небось, а кто я?.. баринъ!… тьфу!… разтудыть ихъ всхъ-то!..
— Бдному везд одна честь, — сказалъ еще кто-то:- въ зубы да въ морду…
— Н-н-н-да! — подтвердилъ четвертый, — дла… дла божьи, судъ царевъ… о-хо-хо!… Видно, братцы, когда издохнемъ, тогда отдохнемъ…
— Проходи, проходи! — крикнулъ надзиратель, отворивъ дверь въ камеру, — живо!… Ну, поворачивайся ты, чортъ большой!… Жулье несчастное!… подохнуть бы вамъ… надоли до смерти!..
XVII
Насталъ, наконецъ, день отправки этапа въ Москву.
Утромъ подняли насъ рано — часу въ четвертомъ. Отправлявшаяся партія была огромная, человкъ въ пятьсотъ. Всхъ надо было проврить по спискамъ, переписать, раздать на дорогу пайки хлба. Время за этимъ дломъ шло безконечно долго.
Наконецъ, когда кончилась эта измучившая всхъ канитель, когда вс мы получили по пайк хлба и по кусочку мяса, приколотому лучинкой къ хлбу, насъ попарно вывели на тюремный дворъ и, построивъ опять, принялись считать… Пересчитыванье тянулось долго. Конвойные ругались и толкали насъ, покорно сносившихъ это обращеніе.
Наконецъ, кончили… Отворили ворота, партія тронулась со двора на улицу…
За воротами опять построили по другому. Конвойные солдаты съ обнаженными саблями разстановились вокругъ партіи…
Погодя немного, раздалась команда конвойнаго начальника, и мы тронулись…
Впереди шли солдаты, за ними, бренча цпями, кандальные, за кандальными еще какіе-то скованные только въ поручни, а за ними уже мы, т. е. всякій сбродъ, одтый кто въ свою одежду, кто въ казенную.
Сзади всхъ трусили дв бабенки. Одна, съ подбитыми глазами, опухшая и страшная; другая помоложе, худая, блдная, съ огромными испуганными глазами… За ними и по бокамъ партіи шли провожатые, родные и знакомые.
Утро стояло срое и холодное. Шелъ не то дождь, не то какая-то мелкая крупа, больно хлеставшая по лицамъ. Солдаты шли ходко. Шли опять какими-то пустырями, печальными и малолюдными. Ряды за рядами двигались скорымъ шагомъ, возбуждая въ прохожихъ и жалость, и страхъ…
Мн было невыносимо тяжело съ непривычки сознавать себя частью этой толпы. Мн было стыдно, какъ будто я сдлалъ, въ самомъ дл, что-нибудь постыдное, въ род грабежа или кражи. Казалось, что вс прохожіе глядятъ на меня, какъ на вора или душегуба…
Къ вокзалу насъ провели сквозь какія-то ворота, какими-то задворками и остановили около арестантскихъ вагоновъ, съ маленькими, подъ самой крышей оконцами, задланными желзными ршетками.
Здсь, около вагоновъ, произошла продолжительная остановка. Какіе-то люди, высокая тучная женщина и двое мужчинъ, поджидали партію, стоя около корзинъ, наполненныхъ блыми хлбами, калачами, баранками и пр. Насъ построили въ ряды, человкъ по пятнадцати въ каждомъ, и женщина съ двумя мужчинами торопливо начала одлять «подаяніемъ»…
Арестанты, волнуясь и спша, хватали, почти рвали изъ рукъ у нихъ это подаяніе. Кто пряталъ его за пазуху, а кто сейчасъ же съ голодной жадностью принимался пожирать, торопливо глотая и озираясь на другихъ.
Помню, — мн достался блый французскій хлбъ и штукъ пять большихъ баранокъ. Хлбъ я спряталъ, а баранки сейчасъ же сълъ, отламывая и глотая отъ нихъ по кусочку, съ чувствомъ какого-то невыразимо-остраго наслажденія. Смшно сказать, но я чувствовалъ, какъ какая-то странная, тихая радость загоралась въ моемъ сердц, по мр того, какъ я, кусокъ за кускомъ, наполнялъ свой тощій желудокъ этими вкусными, давно невиданными баранками. Погруженный въ это наслажденіе, я не обращалъ вниманія, что длалось вокругъ, позабылъ, что я арестантъ и что меня сейчасъ загонятъ, какъ скотину, въ грязный вагонъ и повезутъ куда-то, не обращая вниманія на то, хочу я этого или нтъ.
Крикъ конвойнаго вывелъ меня изъ этого пріятнаго забытья.
Конвойный начальникъ кричалъ, ругаясь гадкими словами, чтобы мы не толкались зря, а входили въ вагоны по порядку.
Волнуясь и спша, какъ одурлые, ползли мы въ вагоны, торопясь поскоре занять мсто.
Въ вагон, около дверей, съ обихъ сторонъ, было по солдату. Солдаты эти равнодушно глядли на нашу толкотню, какъ на привычное и надовшее имъ зрлище…
Когда, наконецъ, вагонъ, въ который попалъ я, переполнился людьми такъ, что негд стало повернуться, двери заперли, и между арестантами пошелъ, какъ говорится, дымъ коромысломъ…