Чтение онлайн

…Ну, ладно… пришелъ конецъ… померла она! Родами померла… Цлый мсяцъ передъ этимъ нездорова была… извелась вся… высохла… кости да кожа… А я въ это время взялъ, да пальтишко у ней послднее пропилъ… Она больная, страдаетъ, а я пьяный… До нищеты дло дошло… уголъ грязный, вшивый, съ клопами… вонь!

…Помню, ночью она родила, выкинула мертвую двочку… за три дня до Рождества Христова… Кричала какъ… и я тутъ былъ, да старуха какая-то… померла въ эту же ночь!… Что мн длать? Хоронить не на что… Поцловалъ я ее, помню, въ губы холодныя, да потихоньку, какъ воръ, и ушелъ… Ушелъ и ужъ больше не возвращался… Кто ее хоронилъ? гд? какъ? не знаю!

Сначала я съ себя пиджакъ продалъ, пропилъ… И началось съ тхъ поръ, и началось! Хитровка… грязь… одурь какая-то… тоска смертная… бродяжничество, куда глаза глядятъ… голодъ… холодъ… тюрьмы… и вотъ, какъ видите, весь тутъ… дошелъ, какъ говорится, до дла… больше ужъ идти некуда и нтъ, кажись, ничего ужъ такого, чего бы я не перенесъ на своей шкур… Выпита чаша до дна… осталось разбить ее только… Такъ-то!..

Онъ замолчалъ и легъ навзничь, положивъ подъ голову руки. Коптвшая и плохо свтившая лампочка вдругъ догорла и тихо погасла. Въ каморк стало темно… Мы молчали… Мышь заскреблась сильне…

— Догорла! — тихо сказалъ онъ и, помолчавъ, добавилъ:- и жизнь наша такъ же вотъ догоритъ и тихо погаснетъ, никому ненужная… Давайте-ка спать, братцы, пора!

— Господи, помилуй насъ гршныхъ! — проворчалъ старикъ, укладываясь на полу. — Семенъ, спишь?!

— Нтъ.

— А ты спи… Что не спишь? Не думай… брось… спи… идти намъ съ тобой далече…

Утромъ, когда совсмъ разсвло, солдатъ-надзиратель отперъ дверь, вошелъ въ каморку, взялъ со стола лампочку, обругалъ насъ матерными словами, веллъ подмести полъ и вынести «парашку».

Когда онъ ушелъ, мы посмотрли другъ на друга, думая одно и то же, кому выносить ее?..

— Я ужъ таскалъ, — сказалъ рыжій посл продолжительнаго молчанія, — какъ хотите, чередъ за вами!

— Что-жъ, Семенъ, — сказалъ старикъ, — я постарше тебя… неси… Я бы и снесъ, да у меня, признаться, руки дрожатъ… расплескаешь!… Въ зубы натычутъ… тащи ужъ ты!..

Длать было нечего; я взялъ «парашку» за ручку и потащилъ. Въ корридор попался навстрчу какой-то краснорожій, здоровый арестантъ и, увидя меня, сказалъ:

— Волоки, братъ, волоки… дло хорошее! все не дарма хлбъ-то казенный жрать станешь… го, го, го!

— Что-жъ, давайте съ горя попьемъ хоть кипяточку! — сказалъ рыжій, когда я снова возвратился въ каморку. — Все оно какъ-то повеселе на душ будетъ.

— Чайку бы теперь! — сказалъ старикъ, — съ хлбцемъ… гоже!..

— Чайку! — передразнилъ его рыжій, — чайку дома попьешь… Дома-то теб, небось, рады будутъ… а? ха, ха! Ахъ ты, Магометъ пятнадцатый! Водочки тоже, небось, гоже бы было, а?..

Онъ досталъ изъ-подъ койки большой жестяной, почернвшій отъ грязи, чайникъ и пошелъ куда-то за кипяткомъ. Возвратившись съ кипяткомъ, онъ ушелъ опять и скоро принесъ три чайныхъ чашки. Поставя все это на столъ, онъ улыбнулся и сказалъ:

— Чай поданъ… пожалуйте!..

Мы услись пить «чай». Я и старикъ на полу, а рыжій на койк.

— Сахарку бы кусочекъ вотъ эдакой, — сказалъ старикъ, — все бы не такъ жгло… О, Господи!… До чего мы, ребята, сами себя допустить можемъ… А все что? Все простота наша насъ губитъ. Недаромъ пословица-то молвится: «простота хуже воровства».

— Н-н-н-да! — согласился рыжій, какъ-то необыкновенно громко, угломъ рта схлебывая съ блюдца «чай». — Врно это… просты мы…

— Выпьемъ, — продолжалъ философствовать старикъ, — вс родные… Что хошь съ нами длай… что хошь бери… для всхъ душа на распашку, какъ дверь въ кабак, входи, пей!..

— Мы-то такъ, — согласился рыжій, — да для насъ то не такъ. Нашего брата, какъ звря, каждый чортъ словить да въ шею накласть норовитъ… А ужъ эти мужики подлые, хуже всхъ…

— Строго стало! — сказалъ старикъ.

— Имъ что, чертямъ, — продолжалъ рыжій, — у нихъ и земство, и земля, и все, а у насъ? Ночевать не пускаютъ безъ паспорта, подлецы! — «Кто ты такой будешь? Видъ кажи». А, чортъ ихъ возьми, подлецовъ! Нтъ хуже дикарей этихъ да еще поповъ… Подлый народъ!..

— Нашего-то брата очень много, — сказалъ старикъ:- Сила!… Одолли!

— Ну, такъ что же?..

— Ну и того… кому охота дармодовъ-то кормить.

Слово «кормить» напомнило намъ, что мы страшно голодны.

— Полощешь кишки-то водой, — сказалъ старикъ, — а какая польза?.. Пожевать бы теперь… тьфу!..

— Колбаски бы, — кривя усмшкой ротъ, сказалъ рыжій и, плюнувъ на полъ, добавилъ: — экая жизнь подлая… собачья!..

— Авось, помремъ скоро! — тихо и задумчиво произнесъ старикъ, — тогда, значитъ, всему крышка!..

— Ты-то, можетъ, и скоро помрешь, — отвтилъ рыжій, почти съ завистью глядя на него, — вонъ ты какой старый и плохой… недолго теб.

— Дай-то, Господи, поскорй бы! — молитвенно произнесъ старикъ и перекрестился, — дай-то, Господи! — Онъ вздохнулъ, крпко зажмурилъ глаза, задумался о чемъ-то…

Вскор намъ принесли обдъ. Въ большой деревянной чашк была налита постная похлебка, сваренная съ селедочными головами… Похлебка эта была покрыта какой-то рыжеватой ржавчиной, вроятно, потому, что селедочныя головы были ржавыя и, какъ были, грязныя, вонючія, такъ ихъ и положили въ котелъ. «Сожрутъ, молъ: не господа!»… Мы съ жадностью голодныхъ собакъ набросились на эту похлебку и, опорожнивъ то, что было въ чашк,- а было для троихъ очень немного — почувствовали, что страшно голодны.

— Пообдали! — съ ироніей вымолвилъ рыжій, сидя на койк и болтая ногами.