Чтение онлайн

– Я вам должен сказать, что начальник «Портофлота» уже арестован. Он дал показания. Подтвердил, что вас знает. Значит, сговор. А это потянет, по крайней мере, лет на семь.

– Я не отрицаю, что мы с ним знакомы. Но знакомство и сговор не одно и то же.

– На вашем месте я бы признался. Посмотрите. Весь шкаф завален бесспорными доказательствами вашей причастности к контрабанде.

– Помилуйте, но разве заявка на снабжение бункера является доказательством? Говорит о причастности к контрабанде? И, вообще, обращаться ко мне с подобным вопросом так же бессмысленно, как у булочника просить пиявок…

Становилось всё сложнее высказывать своё мнение так, чтобы в нём не было ни грубости, ни насмешек над очевидно не по адресу заказанным делом… наш диалог превращался в поединок, подчас зливший, а порой скучный.

В конце концов он, казалось, на меня одного перенёс ту ненависть, которая копилась у него в душе от многообразных огорчений, возможно, от происходящего вокруг беззакония, да чёрт его знает, ещё от чего … и мои попытки смягчить это чувство, высказать своё мнение, отличное от того, что он ожидал, только бесили его. Возможно, и от того, что бесплодное намерение обвинить становилось лишней причиной для отчаяния и ещё больше способствовало его раздражённости.

Всё это паясничание отчаянно мне надоело. Я даже почувствовал нечто вроде сострадания к его жалким попыткам обвинить меня в несуществующей контрабанде. Видимо, исчерпав аргументы всех «толстых томов», обращения к которым состояли лишь в его выразительных жестах, он суетливо подытожил:

– У нас достаточно неоспоримых фактов. Вот посмотрите, – он снова с нескрываемой гордостью показал на толстые файлы. – Напрасно вы отказываетесь признать очевидное. Я к вам отношусь с большой симпатией, поэтому дам вам время подумать. Для большей убедительности он даже закрыл глаза.

Ощущение, что никаких доказательств никогда не существовало, нарастало.

– Пока я вас отпускаю под подписку о невыезде. Вот подпишите.

Он протянул заранее заготовленный бланк размером с небольшой почтовый конверт, на котором от руки была вписана моя фамилия и инициалы. На бланке, как будто для придания серьёзности происходящему, красовался двуглавый орёл и стояла печать с таким же двуглавым орлом.

– Подпишите и не вздумайте уезжать. Вы должны к нам явиться по первому вызову, – прозвучало словно подсказка, что нужно делать. – Если вдруг не будете на месте, мы вас привлечём за нарушение подписки о невыезде.

С этого дня они как озверели. Обыски в компании. Что-то изъяли. Заставляли давать объяснения всего, к чему прикасались; нужно было доказывать каждую цифру. Они в ответ погружались в задумчивость, делали вид, что пытались понять, разобраться: сталия, демередж, дисбурсменты…термин «общая авария» им особенно не давался.

Рабочие дни проходили в отписках, перекрёстных допросах, очных ставках, даче свидетельских показаний…

При этом так небрежно, безучастно и нехотя они это делали, что вряд ли они сколько-нибудь верили в свои обвинения. В их безразличных лицах читалось, что это заказ. В то же время наш словарный запас с каждым днём пополнялся, а значения известных слов расширялись и умножались. Оказалось, что «возбудиться» на их языке – возбудить уголовное дело; «чистуха» – это чистосердечное признание; «закрыть» – задержать по подозрению; «катать» – взять отпечатки пальцев; «терпила» – потерпевший; «висяк» – нераскрытое дело; «дожать» – добиться признания; «застенки» – камера предварительного заключения; «колоть» – допрашивать; «спеленать» – надеть наручники… и много подобного новояза звучало последнее время.

После обысков в офисе долго стоял плотный запах кирзовых сапог вперемешку со смрадом их сигарет.

Пребывая в какой-то нудной настойчивости, они нехотя твердили о контрабанде, о кем-то сворованном топливе. Отрицание же их постулата и несогласие с тем, что подпись на заявке является контрабандой, их злило, ожесточало. Росло взаимное возмущение. Работать если и удавалось, то поздними вечерами. Все в возбуждении, с нетерпением ждали лишь неизбежной развязки. Эта вакханалия не могла продолжаться вечно, и она прекратилась. Вдруг. Неожиданно. Так же, как началась.

Под душераздирающий вопль сирены, разорвавшей дневную сумятицу на плохое предчувствие до и тревожную неизвестность после, в решётке маленького окна милицейской машины уменьшались лица моих сослуживцев, наблюдавших из окон офиса без решёток за увозившим меня в неизвестность уазиком.

В выражении глаз одних читалось смятение и беспокойство о том, что же всё-таки происходит, что будет со мной и с компанией; в других же виделось предвкушение, обещание повысить значимость их положения.

Под жуткий вой милицейской сирены домчались до мрачного здания водной милиции. Там под конвоем меня отвели в камеру и закрыли в полном уединении, словно давая возможность смириться с кем-то назначенным ожидающим адом, при входе в который на полу будет лежать полотенце, о которое (не забыть бы!) нужно вытереть ноги. И нельзя наклоняться, истолкуют как прогибание, и тогда всё пропало… ещё долго в мозгу звучали рекомендации Д. по выживанию во тьме предстоящего пекла. Впереди, возможно, ждала камера, грязные урки, допросы, тюремная баланда.

Невыносимые душевные муки, отчаяние и необратимые последствия. Чтобы выжить, один путь – забыть о прошлом и приспособиться. Жить жизнью, которую уготовила судьба, пройти весь путь испытаний. Достойно. Для того чтобы вернуться. Наперекор злой воле отправивших в эту пучину.

Чувство безысходности, отчаяния и опустошения охватывали настолько, что на какой-то миг становилось по барабану, хотелось плевать на всё, что произойдёт. «Это конец», – единственное, что удалось осознать в те минуты. Конец всему. Прошлой жизни, будущему и уж точно настоящему.

Наконец, дверь открылась, и сквозь скрип половиц обшарпанных коридоров меня провели в пустоту убогого кабинета и усадили напротив лица с взъерошенными волосами. Лицо пристально посмотрело на моё лицо, и взгляд его означал: «Надеюсь, вы всё осознали».

И тут он пустился в очень запутанные рассуждения, пытаясь мне втолковать, что им движут соображения какого-то высшего порядка, и что дел у него и без меня хватает, что, наконец, на него сверху давят… «Итак, было бы благоразумней во всём признаться. Самому рассказать», – подытожил он затянувшееся вступление. При этом уставился со странной улыбкой, сочетавшей в себе и снисходительность, и насмешку, и даже как будто бы шутку, какой-то весёлый намёк. Тут же заметил, что допустить ошибку может любой, даже самый толковый. Стараясь быть обходительным, он произнёс: