На Лене-реке
Шрифт:
Андрей опустил письмо и задумался.
— Неприятное письмо, мама, — сказал он, — очарована Людмила Петровна американцами. Как увидела, так и растаяла… Так бывает. Кто своего не любит и не ценит, тот поневоле чужим восхищен.
— И мне это не по сердцу, — сказала Клавдия Васильевна.
К конце письма Людмила сообщала, что гастроли затягиваются на неопределенный срок в связи с поездкой бригады по портам побережья.
«Так что вернемся не пароходом, а опять самолетом, вероятно, уже зимой. Хотя здесь и очень интересно, но я уже несколько утомилась от такой массы новых впечатлений и от всей этой бродячей жизни.
Когда я уезжала, то думала после окончания гастролей ехать к тете в Ташкент, но на днях получила от нее письмо, она уже вернулась в Москву.
Что вы мне посоветуете?»
В конце письма была приписка:
«Пожалуйста, не показывайте это письмо Андрею. Я пишу только вам».
Прочитав приписку, Андрей не мог не улыбнуться.
— Так что же мне ей посоветовать, Андрюша? — спросила Клавдия Васильевна, не поняв значения его улыбки.
— Нужен ли ей твой совет, мама?
— Видно, нужен. И хотела я посоветовать ей вернуться в Приленск.
Андрей покачал головой.
— Андрюша! — сказала Клавдия Васильевна, и в голосе ее послышались и упрек и просьба. — Она бы вернулась.
— Может быть. Но теперь я этого не хочу… Не могу и не хочу… Я не заставлял ее уезжать. Но то, что она уехала, лучше для нас обоих… Лучше, поверь, мама.
Клавдия Васильевна ничего не возразила, только тихо вздохнула и вышла.
Андрей не мог дать матери другого ответа. Ольга уехала месяц тому назад, но последняя их встреча, вся до мельчайших подробностей, врезалась в его память.
В день отъезда утром пришел к ней. Она знала, что он придет, ждала его и все же, когда он вошел, и смутилась и обрадовалась, как при нечаянной встрече.
Сестра ее была дома, но сразу куда-то заторопилась и ушла.
Они остались вдвоем. Андрей подошел к ней и хотел поцеловать ее.
— Не надо, не надо, Андрей Николаевич, дорогой, — прошептала она и сама склонилась к нему, спрятала лицо на его груди и заплакала. Он молча, чуть прикасаясь, осторожно гладил ее волосы, плечи, руки.
Она подняла голову и улыбнулась, все еще со слезами на глазах.
— Вот и легче стало. Ну, прощайте! Я всегда буду вас помнить, Андрей Николаевич. Прощайте!
— До свидания, Оля! Ведь мы встретимся. Я буду вас ждать… Очень буду ждать.
Когда Андрей уходил, Ольга сказала ему:
— Вы меня не провожайте. Не, надо.
И все же он пришел на пристань. Встал в уголке, закрытый толпой провожающих, и, только когда пароход дал третий гудок, вышел к борту дебаркадера.
Как она обрадовалась, увидев его! Сколько нежности было в ее взгляде!
Неужели он никогда больше не увидит ее глаз… милых, ласковых, родных…
Таня только что уложила ребятишек. Федя за столом решал задачи. Он учился в вечерней школе. Ольга перед отъездом взяла с него слово, что он не бросит школу и будет учиться на «отлично».
И теперь Федя старался изо всех сил, чтобы сдержать слово.
В дверь резко постучали.
— Парамонова здесь живет? — спросил хрипловатый мужской голос.
Федя открыл дверь.
— Войдите.
Высокий человек в потрепанной солдатской шинели вошел и остановился около порога. На обветренном, чисто выбритом молодом еще лице резко обозначались на впалых щеках глубокие морщины. Тане показались знакомыми его светлые, широко поставленные, чуть раскосые глаза.
— Я — Кононов, отец ваших приемышей, — сказал он.
«Ну да, — догадалась Таня. — Наташкины глаза-то». Она встала, подошла к солдату и помогла ему снять заплечный мешок. Кононов осторожно опустил котомку на пол.
— Проходите, садитесь. Чайком напою вас, — захлопотала Таня. — Ребятишки-то уж спят. Надо ли будить? — взглянула она на Кононова.
Тот отрицательно покачал головой.
— Не надо. Мне бы взглянуть только.
Таня подошла к Кононову.
— Вы разденьтесь. Остановитесь-то здесь, наверно?
— А не стесню?
— Какое же стеснение? Места хватит. Дайте я вам помогу, — сказала Таня, заметив, как он болезненно сморщился, высвобождая негнущуюся левую руку из рукава шинели.
Таня повесила шинель, подошла к двери, ведущей в соседнюю комнату, и, подозвав жестом Кононова, отдернула ситцевую шторку.
— Смотрите, все они тут. Малыши рядом в уголке, а вот прямо Наташа.
Кроватка Наташи стояла против двери, и свет падал прямо на лицо спящей девочки. Кононов смотрел на дочь и с трудом узнавал в ней ту маленькую четырехлетнюю девочку с заплаканным пухленьким личиком, которая, прижавшись к матери, умоляюще смотрела на него, когда он, уже стоя на пороге, бросал через плечо грубые слова.
С тех пор прошло два года. Многое видел и перевидел Кононов, но этот детский, еще не все понимающий, но уже осуждающий взгляд забыть не мог.
Наташа спала на боку, лицом к двери, свет потревожил ее, и она откинула голову, так что стала видна тонкая детская шея и под натянувшейся кожей едва приметно обозначались ключицы. Чем дольше вглядывался в дочь Кононов, тем более похожей на мать казалась она ему.
— Лиза… — едва слышно прошептал Кононов, и стоявшая рядом Таня, подняв на него глаза, увидела, как по обветренной его щеке скатилась слеза.
Таня осторожно вышла на кухню, оставив Кононова одного в детской комнате.
А он стоял неподвижно и думал.
Бывает такое у человека, когда за несколько минут вся жизнь пробегает перед мысленным взором и не только прошлое увидится, но и в будущее невольно заглянешь.
Вот и Кононов попытался заглянуть. И то, что он там увидел, показалось ему труднее, нежели все прошедшее. Впереди было одиночество. Дети, его дети, лишившись матери и потеряв отца, нашли мать, и не мог он, не имел права отнять у них мать во второй раз.