Чтение онлайн

Огюст задумчиво проговорил:

– Как я могу пойти на компромисс? Шестеро граждан этого не сделали.

– Но Кале предлагает за шесть фигур те же деньги, что и за одного, – напомнила Камилла.

– Знаю, – мрачно сказал Огюст. – Назначенная муниципалитетом плата за весь проект вряд ли покроет расходы на одну фигуру.

– И еще расходы на материал, литье, архитектора, поездки в Кале, – продолжала Камилла. – Даже на одной фигуре ты ничего не заработаешь. А шесть, Огюст, влетят тебе в несколько тысяч.

– Кале торгуется уже несколько лет, – сказал Буше.

– Вы правы в одном, Буше. Эти бесконечные переговоры сведут меня с ума. Они спорят обо всем– о сроке, о размерах фигур, о том, где установить памятник, об окончательной цене. Сейчас они говорят– да, через минуту – нет. Словно на качелях, с которых вот-вот сорвешься.

– Но ты с каждым днем все упорнее работаешь над этим заказом, – сказала Камилла. – Скажи почему, Огюст?

Огюст, казалось, пропустил это мимо ушей.

– Единственное, чего у меня в избытке, так это обещаний, бесконечных обещаний, – пробормотал он. – Неудивительно, что работа идет так медленно. Какая сложная группа! Групповая скульптура всегда самая сложная.

– Но почему же тогда ты уперся на своем? – настаивала Камилла.

– Скульптор тут может дать волю фантазии. Он может создать ни с чем не сравнимый памятник.

– С «Вратами», во всяком случае, если вы их когда-нибудь закончите, дело обстоит более определенно, – сказал Буше.

– И у нас столько мучений с моделями, – сказала Камилла. – Все ему плохи.

– Даже сын? – спросил Буше.

– Маленький Огюст? Я могу использовать его, лишь когда он приезжает в отпуск из армии, но он позирует только за деньги.

– Он подходит для одного из граждан, – сказала Камилла.

– Может быть, и придется взять его, ничего лучшего я не могу найти. Но только хвалить его не за что. – Огюст все еще не простил сыну его доноса. Парень считал при этом, что совершил благородный поступок, – вот что самое оскорбительное.

– А Пеппино? – спросил Буше. – Я слышал, он вернулся.

Впервые за весь вечер Огюст улыбнулся.

– Да, но без Лизы. Я спросил, что случилось, он выглядел таким постаревшим и усталым. «Нет, отцовские обязанности мне не по силам, маэстро, – сказал он. – Баста, быть отцом – слишком трудная работа». Вид несчастный, что было делать?

– И прожился, верно, до последнего, – сказал Буше. – Он все еще хорошая модель?

– Только когда заинтересован. Но для «Граждан» не годится. Слишком благороден. Вот для Христа подходит. А «Граждане» были простые люди. – Огюста вдруг осенило. – Вельможа! Буше, стойте спокойно, сделайте печальное, удрученное лицо.

Буше сказал:

– Я печален и удручен, когда вижу, как вы растрачиваете свою энергию.

– Примите более удрученный вид. – Огюст поднял свечу, чтобы лучше рассмотреть Буше, попросил Камиллу зажечь еще несколько свечей. Он внимательно изучал Буше, а потом сказал: «Нет, вы слишком возбуждены». Однако, загоревшись, снова принялся за работу.

Он ожидал, что Камилла присоединится к нему. Но она нерешительно произнесла:

– Огюст, я устала. – Не осмеливаясь сказаты «Я измучена».

Огюст промолчал, но его мрачный вид вызвал у нее угрызения совести. Она поспешно схватила свечу и спросила, злясь на него за собственную уступчивость:

– Что я должна делать?

«Камилла обрела бога и еще пожалеет об этом, – печально подумал Буше. – Огюст может быть необыкновенно упрямым». Видя ее замешательство – Огюст был с ней так груб и невнимателен, – Буше почувствовал к ней жалость и поспешил спросить:

– Муниципалитет Кале уже принял какое-то решение?

– У меня есть заказ. Официальный.

– А деньги?

– Когда соберут. По подписке с населения.

– Не видать вам от них ни франка.

– Я все равно не брошу. Камилла, покажи Буше фигуры. И смотрите повнимательней, Буше. Запомните, мне нужна только правда.

Освещая путь свечой, Камилла молча повела Буше вокруг фигур шести граждан. Несмотря на обиду, она старалась показать работу Огюста во всем блеске. Все трое молчали.

Черт возьми, думал молодой скульптор, его старший друг прав. Он воскресил этих граждан Кале и без прикрас передал выражение ожидания неминуемой смерти, написанное на их лицах. Однако в фигурах было и ощущение величия: ведь выбор был сделан этими людьми добровольно. На них были только траурные рубища, покрывавшие их скорбные тела. Словно изваянное из камня человеческое страдание, подумал Буше. Какая величественная группа! Но не надо ему говорить, иначе он никогда не будет прислушиваться к разумным советам. Буше воскликнул:

– Вот как, значит, вы решили сделать шесть Иисусов, когда и с одним нелегкое дело, и при этом все они такие разные?

– Это не Иисусы. Они такие же люди, как мы с вами.

– Таких людей я еще не видел. И под рубищами они у вас голые.

– Это рубахи. Надо было бы одеть их во власяницы.

– Не знаю. Огюст вздохнул.

– И я не знаю. Я не хочу добиваться чисто внешнего эффекта, а подчас фигуры мне кажутся посредственными.

– Это не так. Гротескны – может быть; и муниципалитет Кале, пожалуй, будет шокирован такой суровой трактовкой человеческого страдания. Прежде всего потому, что от вас, видимо, ждут чего-то сентиментально-красивого. Они уже видели эту группу?

– Нет. Я только что сделал их в окончательном размере.

Камилла сказала:

– Огюст делает пробные эскизы в три раза или вполовину меньше окончательного размера. Вам они нравятся, Альфред? – Она была так же взволнована, как и Огюст.

– Не важно, нравится или не нравится, – сказал Буше. – Дело в том, трогает это или нет.

Огюст, поняв, что Буше уклоняется от прямого ответа, не желая его огорчать, стал резким и отчужденным. Он стоял, словно окаменев, и бормотал:

– Я еще не кончил.