Чтение онлайн

– Ты не соединишь меня потом в пару?

– Я сказал «нет»! – Господи, как с ней трудно!

– Ты так поступил с «Вечной весной». Сначала лепил меня одну, как новый вариант «Данаиды», а затем дал мне пару. – Она словно обвиняла его в предательстве. – Огюст, ты не выставишь «Вечную весну»? Нет?

– Я уже послал копии Хэнли и Роберту Люису Стивенсону.

– Они не узнают меня?

– Никто тебя не узнает.

– Все узнают, – печально проговорила она. – Неужели ты не понимаешь, что если будешь так продолжать, то эти обнаженные пары оттолкнут покупателей.

– Я не уговаривал тебя идти ко мне в ученицы. Сочту нужным – выставлю «Вечную весну».

– В ней столько чувственности, я боюсь.

– Отлично. Значит, я на правильном пути. Теперь нам надо готовить ее для выставки.

– Для выставки? – Камилла была в растерянности. – Какой выставки? Ты мне ни слова не говорил.

Он пожал плечами: а почему он должен говорить? Он волен поступать как хочет.

Рассерженная его скрытностью, она выкрикнула:

– В один прекрасный день ты устроишь выставку под самым моим носом, и я не буду знать, пока мне не сообщит привратник!

– Так вот, мы намерены выставиться в Париже.

– Мы? Кто – мы?

– Клод Моне и я. В галерее Жоржа Пти [88] .

– В этой прекрасной, просторной галерее у Марсова поля?

– Да. Жорж Пти считает, что хорошо бы открыть нашу выставку в следующем, 1889 году, одновременно со Всемирной.

– Какая великолепная идея! И ты молчал!

Огюст снова пожал плечами. Он не сообщил главного. Если выставка состоится, он не намерен приглашать на открытие ни ее, ни Розу. Зачем оказываться в нелепом положении?

– Ты уже решил, что будешь выставлять? – Решу, когда будет ясно, что готово.

– Решу, – передразнила его Камилла. – Новый Людовик XIV. А Моне?

– Он на все согласен. Мы друг другу не помеха.

– Галерея Жоржа Пти – очень ответственно.

– Посмотрим.

– Ты покажешь «Вечную весну»? Огюст промолчал.

– А если выставка состоится? – настаивала она.

– Да.

– Раз Роден говорит «да», я должна примириться. – Да.

– И «Граждан»? Их тоже?

– Не уверен.

– Они почти уже закончены. Уже и в глине, и в терракоте, и в гипсе. Надо показать непременно.

– Я сказал, еще не уверен. – И уже спокойнее добавил:-Дорогая, у нас совсем мало времени. Мне нужно проверить, что готово, и нужна твоя помощь.

– А как же с обнаженной фигурой, для которой ты хотел, чтобы я сейчас позировала?

– Потом. – Он взял ее руки, нежно их сжал. – Камилла, ты умная и красивая, ты скульптор, наделенный истинным чувством и пониманием. Не будем об этом забывать.

Она стояла в замешательстве и желала одного – чтобы он не выпускал ее из объятий.

– Ну вот, выяснили, что у нас готово к выставке. Теперь ты можешь закончить мой бюст, который начала. Если тебе хочется, я его выставлю. Обещаю.

Полная гордости и стыдясь, что могла усомниться в его любви, Камилла сказала:

– Я буду работать каждую свободную минуту. И если захочешь его выставить, Огюст, он будет готов.

– Спасибо. – Он все еще колебался, принять ли приглашение экспонировать собрание своих работ. Но теперь он должен согласиться. Энтузиазм Камиллы убедил его в этом.

Совместная выставка произведений Родена и картин Клода Моне в галерее Жоржа Пти в 1889 году была, как Огюст сказал Моне, «первой действительно заслуживающей внимания» [89] .

Галерея Жоржа Пти к тому времени приобрела громкую известность. Выставленные там произведения продавались по высоким ценам и быстро находили покупателей. И расположена она была очень удачно: рядом с недавно открытой Всемирной выставкой, самой большой в истории Парижа, цель которой была заставить позабыть об унижениях франко-прусской войны и привлечь посетителей со всего мира. Всемирная выставка была рядом с Эйфелевой башней, открытие которой состоялось на несколько недель раньше; оно проходило в патриотическом угаре, в присутствии миллиона французов, гордых сознанием того, что постройка эта стоила стране пятнадцать миллионов франков. На открытие выставки в галерее Жоржа Пти было приглашено много именитых гостей.

И все же в иные моменты Огюсту не верилось, что в его жизни произошло такое событие. Всю жизнь и даже теперь, в сорок восемь, он считал себя всего только трудолюбивым ремесленником, который встает с рассветом и трудится целый день в одной из мастерских. Он сказал об этом Моне – они размещали свои работы в галерее, когда на него вновь нашло сомнение, правильно ли это – устраивать совместную выставку.

– Наши работы столь различны, Клод, что выставка может быть провалом.

Моне ответил:

– Имена наши не умрут. Твое и мое. Давно нам пора занять заслуженное место.

– Семьдесят твоих картин и тридцать шесть моих скульптур. Огромный труд.

– Труд всей жизни. Поистине представительное зрелище. Первая выставка, которой я по-настоящему доволен, к которой мы как следует подготовимся.

– А если провалимся?

– Предпримем новую попытку. Это единственный путь одержать победу над Салоном.

Огюст замолчал, припомнив свои тяжелые битвы с представителями официального французского искусства, и стал наблюдать, как Моне развешивает картины. С годами массивная фигура Моне расплылась, но он все еще выглядел необычайно сильным, этот человек, похожий на медведя, пишущий такие изящные картины. Живопись Моне отличалась светлым колоритом, передающим прозрачные тона солнца и воздуха, живопись, воспроизводящая бесконечные световые нюансы.

Огюст с грустью отметил про себя, как сильно состарился его друг: широкое красивое лицо художника покрыли морщины, годы оставили следы забот; густые черные волосы и борода поседели, карие глаза, когда-то такие ясные, стали печальными; выражение лица изменилось, прежде добродушное, оно стало резким, агрессивным, особенно когда он имел дело с покупателями. Но именно эта прямота и нравилась Огюсту. Ему казалось, что Моне, который ради искусства претерпел ужасные испытания – нищета свела в могилу любимую жену, сам голодал и прозябал, вынужден был просить о милости, он, которого подвергали осмеянию, клеймили позором, чьи произведения долгое время не признавали, – никогда не падал духом. Ни разу не изменил себе, никогда ни перед кем не унижался и не шел на компромиссы. Моне действительно нравятся его скульптуры, иначе он не предложил бы Огюсту совместную выставку. Теперь Моне без труда продавал свои картины по тысяче франков за каждую и столько, сколько хотел.