Чтение онлайн

Вообще-то ему и в состоянии небытия было неплохо.

Конечно, как только его выдернули из этого состояния, он уже не мог сказать наверняка, был ли он счастлив в своем бессмысленном неодушевленном небытии.

Он появлялся на белый свет долго, почти сутки, и едва родившись, знал все о себе и о прежнем обладателе своих многокрасочных воспоминаний. Больнее всего ему стало, когда картины стали связными и живыми.

Почему, когда рождаешься, первым делом приходит боль?.. Еще не почувствовав толком своего тела, он уже бредил, погрузившись в кошмар всплывающих мучительных воспоминаний. Его крутил и крутил неумолимый поток…

… Увидев в зеркале чужое лицо, он сначала решил, что и в самом деле здорово перебрал накануне. Так и до белой горячки недалеко. Пора послушаться добрых советов и взяться за себя. Да и неловко: кому скажешь, что подойдя к зеркалу, увидел в нем чужую угрюмую и даже злобную рожу? Всякий решит, что ты сам себя не узнал. А рожа, действительно, была хоть и чужая, но будто бы слегка знакома.

Не обращая особого внимания на квадратную физиономию, выглядывающую из зазеркалья, Андрей принялся раскладывать принадлежности для бритья, но темноволосый тип решил всерьез заявить о своем реальном существовании. Андрей слишком поздно осознал опасность.

Первый удар был очень сильный. Он отшвырнул Андрея на пол, сковал мышцы, парализовал, не давая даже разогнуться. Андрей уже слышал торопливые шаги Игоря в коридоре, но второй удар оказался настолько сокрушительным, что последней связной мыслью стало сожаление, что вечеринка не иначе, как накрылась.

Это был удар изнутри, и он оборвал все.

Перед невидящими глазами Андрея возник чей-то силуэт. Это был очень бледный и почти бесплотный молодой мужчина. Он узнал его: это было его собственное отражение в несуществующем зеркале. И это отражение казалось мертвым, столь же мертвым, сколь он был и сам. На секунду Андрею почудилась неведомая опасность, исходящая от полупрозрачного, эфемерного двойника, но потом он почувствовал что уход был неизбежен, и призрак-отражение в этом не виноват.

Ничто не могло противостоять той странной воле, повинуясь которой его тело распадается заживо, каждая молекула стремится оторваться от соседок немедленно.

Мертвые глаза его прозрачного отражения наполнились вдруг необъяснимым восторгом и нетерпеливым ожиданием. «Это не мое отражение, — понял вдруг Андрей. — Оно само по себе. Оно чувствует себя совсем иначе… Оно… О, Боже, оно ждет моей смерти…» И страх вылил в душу целый ушат боли. Сердце, неровно качнувшись, остановилось и с сухим почти безболезненным хлопком лопнуло… Кровь перестала шуметь в ушах. Он уже не мог позвать брата на помощь. Даже когда он почувствовал, что Игорь рядом, ни пожаловаться, ни вовсе рот открыть он уже не мог. Все очень просто. Хлоп — и выноси готовенького. Вот в чем прелесть внезапной смерти в расцвете лет: минимум страданий себе и окружающим. Вот только младшенький… Как теперь он без какого-никакого, но все же опекуна?

К тому моменту, когда в квартире появились призраки в белых халатах, он был уже стопроцентно готовеньким. Да, с ним пытались повозиться, пристраивали аппаратуру, кололи чем-то в самое сердце, пропускали через тело электрические разряды, но рассыпавшуюся в хлам машину уже нельзя было запустить.

У него уже ничего не могло болеть. По всем правилам свеженькому покойничку не положено ощущать боль. Но вопреки этим правилам, боль гуляла внутри…

И тогда он понял, что жив.

Не ВСЕ ЕЩЕ жив вопреки разрушительному удару, а УЖЕ жив!..

И сначала он обрадовался. Еще бы, ведь он больше не не был тем бестелесным и неразумным клубком преломленно-отраженно-поглощенного света, застрявшим между слоем амальгамы и поверхностью стекла. Он был живым созданием и вовсю рвался наружу, и доказательством его существования на свете стала слепая и неумолимая боль.

Он выдержал ее.

Чужая мучительная смерть стала его рождением, и по жестокому капризу судьбы, рождение его было едва ли не более мучительным, потому что длилось неизмеримо дольше, чем умирание.

Родившись, он долго кричал, потом бредил и звал на помощь того, кому было до него дело. Тщетно. Кому будет дело до новорожденного зеркалицы из низшей касты?! Справляйся сам. Хоть вечно проживи, если суждено, но справляться со всем будешь только сам. Бредовые видения пронеслись, проскользнули и растаяли.

Боль начала постепенно вытекать наружу, лениво, неторопливо, не упуская возможность взять свое сполна. Настало долгожданное избавление от страданий, оно мягко окутало его каким-то покрывалом, нежно приласкало, вселило надежду…

Он полежал немного, приходя в себя и чувствуя восторг от того, что ничто больше не терзает его.

Он не представлял, сколько времени прошло, прежде, чем он впервые открыл глаза. Слабый поток воздуха овеял его лицо, осушил влагу на ресницах, пощекотал шею едва уловимым холодком, и в почти прозрачных ладонях новорожденного, которыми он попытался заслониться от сквозняка, заискрилась хрустальная кровь.

Он сел на холодной поверхности, засыпанной гравием и пылью и оглядел себя внимательно и придирчиво. И хотя тело его еще не приняло четко различимый силуэт, а кожные ткани не обрели нормальную плотность, он быстро ощупал все, что ему теперь принадлежало.

Две ноги. Длинные такие, тонкие, поросшие темными кучерявыми волосками, настолько хлипкими, что назвать их шерстью было никак нельзя. Честно говоря, две тонкие голые ноги — это не слишком много. Конечно, они были ровными, приятными на вид, да и не особо выпуклые, но упругие мускулы на бедрах были совсем не безнадежны, но все же он почувствовал некое разочарование.

Руками своими он остался тоже слегка недоволен. Однако самую сильную озабоченность вызвало у него туловище. Положа руку на сердце, смотреться он должен был неплохо, но плоский живот и широкая грудь не имели не только мало-мальски обнадеживающего рогового панциря, но даже ни одной огрубевшей кожной складки. Выдернув из мягкой, даже нежной кожи под ключицей пару темных волосков, он осмотрел их и сдунул прочь, скептически усмехнувшись.

Из прочего имущества, подлежащего инвентаризации и тщательному освидетельствованию, в наличие имелся детородный орган, состояние коего могло бы порадовать, благо способ практического употребления его в дело новорожденный представлял себе. Но радоваться ему было ни к чему, потому что он справедливо подозревал, что у него довольно шансов пасть от вражеских рук, зубов или когтей раньше, чем предоставится случай продлить свой род или просто потешить молодую плоть.

Наконец, он равнодушно потрепал волосы, свисающие растрепанными прядями, ощупал широкий гладкий лоб, короткие брови, суточную щетину на подбородке и сделал окончательное горькое заключение: «Я человек!..»