Наследник
Шрифт:
верно... Оболванил их Гитлер. А солидарность-то долго еще надо лекалом доводить... Когда доведем,
тогда уж, почитай, и мировая революция грянет. А пока: смерть фашистским оккупантам! Помнишь,
как в песне: "Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим".
— Пока отдаем, — вздохнул Виктор.
— Отдаем, да не отдадим! — зло сказал Андреич.
Возвращаясь домой после работы, Виктор теперь не стеснялся смотреть людям в глаза. Ему не
стыдно было смотреть на плакат, на котором строгая седая женщина в черном платке, указывая на
него пальцем, восклицала: "Родина-мать зовет!". Иногда она казалась ему похожей на Ниловну из
Горько-вской "Матери", а иногда на Долорес Ибаррури...
* * *
Дружинины уже давно перебрались из Пушкино обратно в город. Их густо заселенный дом
опустел. Почти все мужчины и старшие ребята была в армии, а женщины и подростки, которые не
работали, строилиукрепления на ближайших подступах к Москве. Анна Семеновна тоже была на
оборонительных работах, Георгий Николаевич почти перестал бывать дома, Виктор жил один,
столовался на заводе, но не унывал, надеясь, что скоро все же исполнится его заветная мечта, и он
будет призван в армию. Иногда к нему забегала Маша и несмотря на его протесты прибирала
квартиру и даже стирала кое-какое его бельишко. Днем она работала на швейной фабрике, поэтому
могла бывать у него дома только по вечерам. Однажды, после долгой воздушной тревоги, она
осталась у него на ночь. Они сидели на диване и целовались. Тихо потрескивала "буржуйка", язычки
пламени бросали через щели ее неплотно прикрытой дверки дрожащие блики на стены и потолок.
Неожиданно Маша вскочила, подошла к пуфику, на котором, как всегда, восседал большой плюшевый
Мишка, и повернула его мордочкой к стенке.
— Ты что? — не понял Виктор.
— А зачем он все время смотрит на нас своими пуговками? Ну его...
* * *
В один из последних дней сентября Георгий Николаевич неожиданно приехал домой на рассвете.
Не снимая плаща и кепки, сел к столу и сказал выглянувшему из-под одеяла сонному Виктору:
— Просыпайся, знатный лекальщик, петушок пропел давно...
Понимая, что отец зазря в такую рань не приедет, Виктор вскочил с постели и стал натягивать
брюки.
— Что случилось, товарищ директор?
— Ты ведь запретил директору завода заходить к тебе в инструментальный, стесняешься
родственной связи. Так вот пришлось нарушить твой сладкий сон...
Виктор, продолжая одеваться, внимательно поглядывал на отца.
— Ну ладно, шутки в сторону, — сказал Георгий Николаевич, закуривая папиросу, — получен
приказ об эвакуации завода. Собираться надо и тебе с мамой...
— Как это?! — удивился Виктор. — Ведь она же роет окопы…, а я...
— А ты ждешь повестку из военкомата. Ты это хотел сказать? — перебил его отец. — Знаем, все
знаем. Мир не без добрых людей... Наслышаны...
Виктор смутился, покраснел:
— Ты прости, отец, но...
— Ладно, бог простит.
Виктор искоса поглядел на отца:
— По-моему, мама ни за что не согласится... бросить лопату и уехать.., в тыл. Ты же ее знаешь...
Оба надолго замолчали. Виктор продолжал одеваться, Георгий Николаевич курил.
— Скажи, пап, а здесь кто-нибудь от завода останется? Мастерская какая-нибудь или еще что...
— Хочешь остаться?
— Если мама останется и хотя бы кусочек завода, то мне и сам бог велел...
Георгий Николаевич прошелся по комнате, остановился напротив сына:
— Ты что думаешь, что завод эвакуируется в Сибирь для того, чтобы мы там бабочек сачками
ловили или грибы в тайге собирали? Чтобы победить здесь, надо победить там!... Понял, знатный
лекальщик? Работы там хватит всем — и тебе и маме. — Он помолчал и добавил: — Да и на фронт
оттуда при желании тоже можно попасть.
— Написать заявление в райвоенкомат и уехать? Согласись, отец, это было бы, по меньшей мере...
не по твоему. .
Георгий Николаевич ухмыльнулся, повернулся лицом к сыну:
— Не надо бить ниже пояса. Это прием запрещенный... — Он опять прошелся по комнате: —
Ладно. Еду к маме на Сходню. Они там сейчас копают. . Решим все с ней.
Он быстро вышел из квартиры. Виктор услышал, как хлопнула дверца стоящей возле их садика
отцовской "эмки". Он поставил на остывшую за ночь "буржуйку" чайники, присев на корточки, стал
разжигать в ней огонь. "Буржуйка" зашумела, по лицу его побежали блики от язычков пламени.
Виктор долго задумчиво глядел на эти язычки. Они напомнили ему ночные костры в заводском
пионерском лагере на станции Сходня, где сейчас его мать рыла окопы и противотанковые рвы. А
тогда они пели там песню о печеной картошке и "Широка страна моя родная...". Он вспоминал об
этом и ему показалось, что фантастическая машина времени перенесла его в другой мир, огромный и
холодный, в котором его кое-как обогревает только эта маленькая печурка. Ему стало жалко себя, он
поежился и положил в "буржуйку" еще пару маленьких поленьев. Постепенно его задумчивый взгляд
становился тверже и сосредоточенней. Он уже не видел перед собой веселые пионерские костры, он
ничего не видел. Виктор смотрел на огонь и думал, как ему остаться в Москве, он ни за что отсюда не