Чтение онлайн

«Абсолютный слух, музыкальный…»

С возрастом она научилась так же чувствовать посторонние взгляды…

Взгляды?

Отчего-то Нине вспомнился странный старик около цветочной лавки. Нет, все-таки он не производил впечатления престарелого ловеласа, пускающего слюни на любую особь женского пола моложе тридцати. Он смотрел как-то иначе… Как? Да хрен с ним!

– Ты что, заснула? – удивился Асим.

– Ага, – открывая глаза, буркнула Нина. – И как это ты попал в мой сладкий сон?

– Что-нибудь подобрала?

– Пока нет.

– Да что ты хочешь, можешь объяснить?

Нет, она не может. Для того ей потребовалось бы рассказать про то, как

В общем, выставить себя слегка чокнутой. Ей это совсем ни к чему.

– Не могу, – упрямо сказала Нина. – Отстань. Я не архитектор. Когда увижу – покажу.

– Если верить легенде, гласящей, что все люди произошли от каких-либо животных, то ты – от ослицы.

– А ты от кобеля.

Нина отхлебнула кофе, успевший немного остыть. Но так было даже лучше.

– Интересно, какой ты была в детстве? – проигнорировав и эту дерзость, покачал головой Асим.

– Маленькой и глупой.

Лучше бы он рассердился. Именно эта позиция – добродушной иронии – Нину злила и обезоруживала одновременно.

– И не надо так смотреть.

– Как?

– Так… – буркнула Нина. – На меня почти так же пялился на днях какой-то старый козел. Седой, с усами. И выражением «С чем же тебя едят, детка?» на лице.

– И где же? На пляже?

– Не угадал. Напротив отеля. Прямо за воротами. Если бы я страдала паранойей, то непременно решила бы, будто он меня долго выслеживал.

Неожиданно Асим заинтересованно прищурился, усаживаясь напротив.

– Невысокого роста, такой приземистый, широкоплечий, лет семидесяти?

– Вроде. Вы что, знакомы?

– Не уверен, но может быть…

– Не тяни кота за хвост.

– Какого кота? – удивился Асим.

– Это такая поговорка. Русская. – Нина отчаянно грызла кожу на уголке указательного пальца. – Означает: скорее выкладывай, что знаешь.

– Это может быть старик Аванди. Он абсолютно безобиден. Наверно, ему было просто интересно взглянуть на единственную наследницу сыновнего состояния.

– Кто? – подавшись вперед, переспросила Нина. – Отец Алекса?

– Ну да.

– Так что, он ничего не получил?

– Ни песеты.

– Неслыханно, – прошептала девушка. – Почему?

– Они были в ссоре. И знаешь, что больше всего задело старика Аванди? То, что даже перед смертью сын позвонил не ему. Мне. И не оставил ни строчки. Я помню его записку наизусть:

«Я, Селами Аванди, находясь в полном уме и добром здравии, заявляю, что виновен в гибели Надежды и Сергея Кузнецовых, застреленных в Москве десятого июля сего года нанятым мною киллером. Я не могу жить с этим и потому ухожу. Асим, пожалуйста, позаботься об их дочери, Нине. Ей только двенадцать. Пусть все, что у меня есть, будет принадлежать ей. Прости, что опять разочаровываю тебя. Прощайте все. Может, еще встретимся. Алекс».

И все. Я пытался отчинить старику какую-то сумму, но тот уперся, как баран. «Если сын не нашел для меня ни одного слова перед смертью, то больше мне ничего не нужно. Даже его памяти». Я убеждал его, что в том состоянии, когда писалась записка, вряд ли Алекс вообще что соображал. «В полном уме…» Да ни один псих не признает себя таковым… Бесполезно. Старик даже упрямее, чем ты.

– Невероятно, – покачала головой Нина. – Просто невероятно.

Она резко поднялась, зашагала от стены до стены, на обратном пути остановившись у окна.

– Что ты мечешься?

– Что?! – Она извернулась, как змея, готовая к броску. – Выходит, я еще и обобрала старика. Скажи, к их ссоре тоже прекрасная Надежда ручку приложила?

– По-моему, у тебя пунктик, – рассердился Асим. – Скоро ты начнешь обвинять Надежду в аварии на вашей подводной лодке. Послушай, кажется, твоя бабушка – мать Надежды? Почему ты тогда не осталась с родителями отца?

– Хороший вопрос. – Губы девушки дернулись, болезненно искривившись. – Да, за меня была тяжба. И на суде я узнала все тонкости происшедшего. Когда моя мамочка, с кем и сколько раз… Просветили по полной программе.

– Неслыханно! – подскочив, воскликнул Асим. – Заставлять двенадцатилетнего ребенка выслушивать подобные мерзости! Это… – Он запнулся, не находя нужных слов, беспомощно разведя руками.

– Это жизнь. – Нина потянулась за сигаретой. Пламя зажигалки мелко вздрагивало. – Все было на стороне папиных родителей. Юрист и экономист против какой-то медсестры детской поликлиники. К тому же их было двое, а бабушка одна. С дедом она давно развелась, и к тому времени он окончательно спился. Меня судья все спрашивала: «С кем ты хочешь остаться?» Это потому, что мне уже исполнилось двенадцать, и я имела право выбирать. А я молчала. Мне было все равно. Может, я еще была в шоке после гибели родителей? Точно не знаю. Бабушка показывала меня каким-то врачам, мне выписывали таблетки, но от них постоянно хотелось спать, а снилось одно и то же: папа и Надежда на земле… К тому же от тех таблеток я плохо соображала, стала заторможенной, как зомби, и потому выбросила их в унитаз.

Потом я вообще перестала спать, а заодно и есть, и меня упекли в больницу… Но не важно, то было после… А тогда меня привезли на очередное заседание, я услышала, как в коридоре они сказали бабушке: «Мы не позволим тебе вырастить из девочки шлюху, какой была ее мать». Я ожидала, что бабушка закричит на них, начнет оскорблять в ответ, но она просто заплакала. А у меня вдруг ноги словно отнялись. Меня толкают в спину, а я стою. Потом села на скамейку и говорю: «Я останусь с бабушкой Олей. И не смейте больше ее обижать, или я вас знать не хочу». Вот так все и было. И знаешь, за все годы мы почти не разговаривали о Надежде. Эдакое негласное табу. Словно ее вообще не существовало. Сейчас я думаю, что, наверно, бабушке было нелегко. Ведь Надежда была ее дочерью. Но она нашла в себе силы похоронить воспоминания ради меня…

Нина, умолкнув, ткнула окурок в пепельницу.

– Извини, – тихо сказал Асим.

– За что?

– За то, что заставил тебя вспомнить.

– А я и не забывала. Никогда. – Ее губы снова покривились, медленно складываясь в подобие улыбки. Нина достала пудреницу, помаду и размашистым движением, не отвлекаясь на изгибы и уголки, зашпаклевала ненужную бледность в золотисто-песочный тон. Получилось резковато, но не плохо. Только после этих манипуляций она вскинула на партнера серьезные глаза, в самой глубине которых скрывалась неизъяснимая печаль.