Небо остается...
Шрифт:
Утром ударил страшенный мороз, и Лиля, растирая щеки, еле добежала в своей легкой одежонке до прорабской. Бригадиры встретили нового мастера настороженно-насмешливо. Что за пичужка свалилась им на голову?
Строили больницу, и прежде всего следовало разобраться в чертежах. Этим она и занялась. Но вскоре ее захлестнул поток обычных строительных забот.
Каменщики наседали:
— Машина с подсобниками не пришла…
Плотники приходили со сроим:
— Надо опалубку ставить…
— Доски не подвезли…
Некому было разгружать вагоны с кирпичом. Наводил свои строгости представитель пожарной инспекции. Звонил: из управления заказчик:
— Я форму два не подписал — у вас металлические балки не проолифены…
К вечеру гудели ноги, трещала голова, но все же было ощущение, что все обошлось без явного провала.
Дни побежали наперегонки. В первую же получку Лиля и Тарас купили себе валенки, полушубки, ушанки.
Среди строителей была бригада из уголовников. Странно, но к Лиле они отнеслись покровительственно. Однажды она остановилась перед трубами большого диаметра, не зная, как перелезть через них. Двое детин подхватили ее под локти, Перенесли и бережно поставили на землю.
При ее приближении тот, кто первый ее завидит, командовал:
— Заткнуть пасти!
Один громила, с квадратной — челюстью, огромными надбровными дугами, — его звали Дрюк, — не желая работать, — сел как-то на трубу и, сворачивая одну за другой козьи ножки, дымил. Лиля стала рядом с ним, сказала, ни к кому не обращаясь:
— Это ж надо: один сидит, а все за него как ишаки работают.
К Дрюку подошел коротыш.
— Захотел, чтоб хрящи поломали? — спросил он зловеще.
Остальные угрожающе придвинулись к Дрюку. Тот остервенело сплюнул и взял в руки кувалду:
— Ударники нашлись!
Тарас все более проявлял себя человеком грубым, лишенным деликатности. Еще студенткой Лиля самоуверенно надеялась «приподнять» его, приохотить к чтению художественной литературы, к театру, сделать «вполне интеллигентным». Она выискивала в нем хорошие качества: он не жаден, самолюбив, не бабник.
Но здесь, на Урале, Тарас чаще всего раскрывал худшие стороны своей натуры, и круг интересов его не выходил за пределы служебных. Он на каждом шагу разрушал чувства. О каких недомоганиях жены может идти речь, если надо сварить ему обед, выстирать ему рубашку? Его очень заботило: достаточно ли уважает жена главу семьи? Или считает себя умнее? Так он укажет ей место.
Тарас любил повитийствовать: вот он, без роду и племени, не смог в детстве получить хорошее образование, а она языки изучала, на фортепьянах играла, пока он вкалывал. Так почитай теперь мужа!
Тарас был в полном недоумении, почему Лиля бросилась собирать свой чемодан, когда он как-то в пылу ссоры крикнул:
— Знаем, чем вы занимались при немцах!
Правда, побежал тогда за ней на вокзал, просил прошения, притащил, домой ее чемодан. Ну, сорвалось с языка, мало ли что, не подумав, скажешь.
После таких сцен у Лили в душе оставались занозы. Сравнение с Максимом Ивановичем было для Тараса убийственным. Хотя по служебной лестнице шел напористо и уже был прорабом. Но во всем были удручающая приземленность, душевная глухота, хамовитость. Никогда ни одного цветка ей, ни одной конфеты — даже не подумает об этом. Никакого интереса к ее внутреннему миру.
— Может быть, посидишь дома? — спрашивал он. — Необязательно в начальницы лезть.
— Нет, полезу…
— Ну, гляди, только без урона.
Он имел в виду возможное ущемление интересов своей персоны.
И Лиля вставала ночью. Гладила, готовила, приносила воду через три двора, а когда сваливалась от усталости, слышала упрек:
— Чурбан ты бесчувственный…
Тарас, почти не осознавая этого, мстил Лиле за то, что она ему трудно досталась, что «из-за нее» вынужден был испытать неприятности. Он даже получал удовольствие от мысли: «В свое время натерпелся, пусть теперь помучается она».
«Почему Тарас так изменил отношение ко мне? — с горечью думала Лиля. — Может быть, прежде привлекала неиспорченность девчонки? Щекотало самолюбие, что она избрала именно его… Можно окончить два института и не быть интеллигентным человеком… Порвать, немедля порвать? Но это легче терпеливости. А если что-то еще изменится в нем…»
Родившегося сына Лиля назвала Володей. Тарас считал появление ребенка преждевременным и, может быть, поэтому был равнодушен к нему.
Елизавете самой понадобился развод, и она его оформила там, в Ростове.
Но, еще регистрируя брак с Тарасом, Лиля оставила свою девичью фамилию. «Это твое право», — хмуро сказал он тогда. Однако когда Лиля начала настаивать на том, чтобы и сын был Новожиловым, Тарас воспротивился.
— Я тебя очень прошу, — говорила Лиля. — Понимаешь, очень. Мне так хочется сохранить фамилию отца.
Она почти никогда ни о чем не просила Тараса. Через силу он в конце концов согласился.
В первый же месяц ребенок заболел дизентерией, истошно плакал несколько суток. Врачи приговорили младенца к смерти. Часами носила Лиля его по комнате. Совсем измотавшись, попросила однажды ночью Тараса взять, хотя бы ненадолго, сына на руки. Он закричал с негодованием:
— Хороша мать! — и укрылся с головой.
Наутро Лиля, чувствуя, что силы ее иссякают, срочно протелеграфировала Клавдии Евгеньевне, послала ей деньги на самолет, и та немедленно прилетела. Они вместе выходили ребенка.