Чтение онлайн

Словно заворожённый, Сильвестр уже поднимался с лавки, как вдруг, откуда ни возьмись налетела Нюра Красногорская, ткнула его ладошками в грудь, свалила на пол и, обернувшись к атаману, и насупясь потешно, выкрикнула:

— Ты его не обижай! Мы с ним поженимся!

Атаман остановился, похлопал глазами, соображая, откуда прилетела эта трясогузка.

— Так и женитесь! — появление Нюры произвело некоторый переворот в его уме, и он вдруг начисто забыл свою кровожадную задумку. — Я вам мешаю разве? Жениться — дело милое. Тут женишься, там женишься… В Ростове женишься, потом в Москве… В Сибирь поедешь — там тоже женишься… Хорошо! Я вот, помню, женился раз на китаянке… А где бабка-то? Чего она мне попить не несёт? Эй, бабка!

— Бегу, бегу! — донеслось со двора.

Сильвестр медленно поднялся с пола, поправил кушак…

— Вот я и говорю, — заявил послушник, — Коли ни на Руси, ни у хохлов, ни у греков Церкви не осталось, значит идём мы с тобой в Эфиопию.

— Идём, идём, — согласился Сильвестр, — Если прежде кишки где-нибудь не выроним на снег, так непременно пойдём с тобою к белым эфиопам.

На том разговор и кончился в тот вечер, но зима длилась и длилась, и вечера тянулись, незаметно сливаясь один с другим, и каждый вечер Сильвестр с Агафоном придвигали скамью к печке и начинали заливать беседой свою беду.

— Нету Руси! — всхлипывал Сильвестр. — Я это точно знаю. Я позапрошлое лето думал: ну вот, ещё год — и либо пан, либо пропал, либо спасёмся все вместе, либо все ухнем в тартары. Год прошёл и ни холодно, ни горячо! Ничего не меняется! Ни жизни, ни смерти, ни выздороветь, ни упокоиться! Ну, ладно, думаю: пусть ещё год пройдёт, тогда посмотрим. Проходит год — всё то же самое! Поляки, шведы, казаки, кровь льётся, власти нет… И просвета не видать!..

— Брате, брате! Ну что ты убиваешься? Ты подумай: на суде Божием разве тебя будут спрашивать про Россию — жива она, аль нет? Про то не думай! Думай о своём спасении! Будет Россия, не будет, — а тебе душу спасти надо. Вот придём в Эфиопское царство, — давай тогда вместе в монастырь поступим.

— Да иди ты… к своим эфиопам, — бессильно и жалко свирепел Сильвестр, — Я лично в Цареград иду. Греки! Вот народ могучий! Не русачки наши… Они покажут ещё! А тут… Я так загадал: если к декабрю ничего не переменится к лучшему, значит всё, каюк. Значит уже надеяться не на что. Так я решил — ещё в Москве-то. А сам думаю: ну, уж к декабрю-то точно развиднеется… Были у меня намётки некие… Высчитал я по Псалтири, да по книге Апокалипсис, что к декабрю должно развиднеться. Высчитал я это ещё в июле. Вот, сижу и жду декабря. Пальцы загибаю: три недели осталось, две… Сам хожу и в кулак посмеиваюсь: сейчас, мол, погодите ужо! скоро, пане, полетят от вас пёрышки… Накануне спать лёг счастливый! — как дитё. А проснулся, смотрю… Эх!

— Что «эх»?

— Что?! Ничего! Сам не видишь?!

— То есть, не переменилось ничего?

— Нет, брате, всё переменилось! Аль не видишь? Живём — как сыры в масле! В Кремле — царь, поляки в петлях болтаются дёргаются, послушники монастырские к белым эфиопам не бегут, а я в приказе нашем за главного!

— Что ж, выходит — размечтался, да ни с чем и остался?

— Выходит.

— А ты не мечтай! Где мечтание, там близко бес — так старцы учат.

— Да какие там мечты… Я когда понял, что подвели меня расчёты, — так и решил: пойду в Константин-град. Чего мне на Москве-то дальше топтаться? Пойду, где жизнь есть, где и помереть не жалко будет, если, к примеру, греки на султана поднимутся. А если подохну в дороге, так оно и неплохо выйдет — хлопот меньше.

— Подохнуть тоже по-всякому можно! — раздался из-за их спин мягкий голос атамана, — Ежели, к примеру, в сече — это одно, это смерть сладкая. Не смерть, а радость: так на скаку и упорхнёшь. Ежели попался в плен — это смерть другая. Тут всё зависит от того, кто тебя прихватил. Если поляк — тут дело пустое. Они только орать мастера. Чего там? Руки-ноги поотрубают, ну, может, спалят… Это дело не важное. Вот ежели турки — тут уж держись! Тут уж так и знай, пока они в тебе как следует не поковыряются — до тех пор помирать и не думай. Хотите, покажу, как они с нами управляются? Вот смотри, монашек… Подними руки… Сейчас покажу… Эй, смотри сюда, толстоносый! Чего ты пополз на сторону-то! Я ж ничего. Я просто показать хочу, как они обычно нашего брата казака ухаживают…

— Не надо мне показывать! Сказывать — сказывай, а показывать нечего! Да на мне ещё! Возьми чурбан в углу, да на нём и показывай! А лучше бы пил, да спать ложился! Эка, вылез! Соскучились тут без него!

— Хлопчики… вы не серчайте! — пригорюнился атаман, — Что ж вы думаете, я не знаю, что не шибко меня тут любят! Только и знаете: пей, да на печку… И долго ль мне тут клопов давить? Скорей бы весна, да на Дон! И девчонку с собой заберу. Девчонка хороша! Она со мной с радостью пойдёт. А не то, так я через неделю тут всех вас порешу с горя. Вы обиды на меня не держите, но хочется мне другой раз и сабелькой помахать, и на коне погулять… Без радости живём!

— И он, вишь, горюет, — усмехнулся Агафон, — и он весны ждёт. Ну, дождёмся же когда-то! Вот уж февраль месяц кончается. И осталось-то всего ничего… Как тут старушка без нас будет? Куда Нюрочку денет?

— Пахом их не оставит, — решил Сильвестр. — И чего ты о них плачешься — мы всю Россию оставляем, а ты о селе Собачьем загрустил. Пропади они, эти сёла, пропадом. Всё равно пропадать им. Судьба у них такая, вышло их время. Век бы этой землишки скособоченной не видать: давал Господь Руси царскую корону, а корона эта и на голове у неё не держится — мелковата башка оказалась!

— Ну ты, сударь, не ругайся! — нахмурился послушник. — Сам-то не русский ли?

— А тебе-то что? Ну, русский. У тебя ж родина одна — Небесная, что тебе с того, что я Русь ругаю? Она моя, Русь! Она мне вроде дочки — хочу ругаю, хочу пряничком подарю.

— Русская земля нам мать, а не дочка!

— Это как сказать, брате, как сказать! Кому, может, и мать, а мне — дочь. Или младшая сестра. Я за ней ходить должен. Сопли подтирать. Охальников всяких от неё отгонять. Подарки дарить. Радоваться должен, глядя, как она растёт и хорошеет. А она, вишь, захворала. Ну, так значит, лечить надо! И я ведь её лечил. Уж лечил, брате послушниче, лечил как мог! Лекарей к ней приглашал: Гришку, вот, Отрепьева, к примеру… Ну, ошибся чуток… не тот лекарь попался. У тебя, послушниче, сёстры меньшие в семье помирали?

— У меня только братья… ну, помирали…

— Братья — это не то. У меня три сестры померли в разное время. Вот, доложу тебе, не сладко было! Три дня потом трясёшься, как припадочный. И жалко-то! Сердце рвётся, рвётся… Да не разорвётся никак. Думаешь только: и на что такое прочное сердце мне досталось, — орехи им колоть, что ли?.. Не мог смотреть, как они мрут, — убегал из дома. И сейчас бегу — из Русской земли. Дай только Бог ноги! И пойдём-ка спать: гляди, атаман уж и без зелья уснул.