Чтение онлайн

— Что? — насторожился он.

— Не спрашивай. Ну разреши, что я хочу. Можешь ты мне раз в жизни разрешить то, что я хочу, не спрашивая? А? Можешь? Ну, Петр. Пожалуйста.

Есть минуты, когда тает даже самое твердое мужское сердце. Предчувствуя нежеланное, Петр уступил. Нина радостно поцеловала его в щеку и, убежав в соседнюю комнату, вернулась с сигаретой в зубах.

Петр помрачнел. Он последнее время догадывался, что Нина покуривает, и даже делал ей всякие грозные намеки, но она горячо протестовала. А как известно, не пойман — не вор. Сейчас было поздно возражать. Данное слово для Петра было свято.

— Ну не дуйся, Петр, пожалуйста, — говорила Нина. — Ты же видишь, я просто балуюсь. Разве это называется курить? Ты знаешь, как Танька курит, как паровоз, и Инга.

Она азартно называла имена одноклассниц, пока Петр не убедился, что все девчонки школы чуть не с пятого класса смолят, как матросы парусного флота, и только она, Нина, иногда, раз в неделю, позволяет себе побаловаться сигаретой, да и то когда ей очень плохо или очень хорошо…

— Как сейчас, — добавила она и снова села к Петру на колени.

— Лучше бы у тебя все шло ровно, — кисло сострил Петр.

— Шампанского больше нет! — неожиданно воскликнула Нина, и Петр с удивлением обнаружил, что бутылка действительно куда-то исчезла со стола. — Будем пить коньяк. Отец привез…

— Ну нет, — решительно заявил Петр, — этого еще не хватало!

— Петр, — Нина неодобрительно посмотрела на него, — тебя никто не просит напиваться, но мы же не можем не поднять тост за твоего отца, за… Зою Сергеевну. В конце концов, без них тебя бы не было. У тебя же совершеннолетие!

Петр молчал, не зная, что сказать, а Нина тем временем принесла из кухни приземистую бутылку и громадные пузатые бокалы. Петр испугался, но она налила ароматную жидкость цвета крепкого чая лишь на дно и, вертя бокал в ладонях, пояснила:

— Это нарочно такие, в них согревают коньяк и вдыхают аромат. — Она поднесла бокал к носу. — Мне папа показывал. Это не все знают. Те ребята в Москве тоже так пьют. — Она отхлебнула большой глоток.

И началась ссора.

— Чему еще полезному научили тебя «те ребята» в Москве? — спросил Петр. Глаза его потемнели.

Нина не спеша отхлебнула еще глоток и неожиданно грубо ответила:

— Что только дураки лезут из-за пустяков в бутылку.

Петр был уязвлен.

— Я смотрю, ты и без пустяков не прочь заглянуть в бутылку.

— Раз мужчины ведут себя, как девчонки, то нам, девчонкам, только и остается, что вести себя, как мужчины, — отпарировала Нина. Она не лезла за словом в карман.

Налив еще коньяку, она разом выпила его.

— Судя по твоим московским дружкам, для тебя мужчины те, кто курит, пьет, мотается по ресторанам и…

Он не закончил фразы.

— Да, да и «и» тоже. А для тебя и «и» не существует, — Нина встала, щеки у нее пылали, лоб повлажнел, выпитое явно начинало действовать. — Для тебя ведь, кроме парашюта и твоей дзюдо, ничего на свете нет.

— Перестань, Нинка, — он взял себя в руки, хотя и не понимал, что с ней происходит, — мы здесь, право же, не ссориться собрались, а…

— А для чего? Для чего? Обсудить твои жизненные планы? Поцеловать друг друга в лобик? Решить, на какой фильм завтра пойдем? Для чего?

Она смотрела на него с непонятной злостью, на глазах выступили слезы. Она торопливо налила еще коньяку.

Петр решительным движением вырвал у нее бокал, вылил коньяк на пол.

— Я пойду, Нина, ложись спать. Ты же напилась. Стыдись.

— Уходи, сейчас же уходи. Я знаю, что мне делать. Не учи меня, пожалуйста. Уж я-то знаю! А ты уходи! — Она неверным шагом подошла к серванту, достала сигареты, закурила. — И не смей мне больше указывать, слышишь! «Не кури, не пей…» Что хочу, то и делаю. Хоть ты и совершеннолетний, я на сто лет старше тебя. Петр Чайковский — десантник, чемпион, железный человек, образец добродетели. Ох, не могу! От смеха можно умереть!

Она действительно повалилась на диван, громко хохоча, закрывая лицо руками. Неожиданно вскочила, сверкая глазами:

— Уходи, учитель, уходи, слышишь!

Петр некоторое время молча смотрел на эту раскрасневшуюся, растрепанную пьяную девчонку, ничего общего не имеющую с его холеной, воспитанной Ниной, и, повернувшись, вышел в переднюю. Нина не провожала его.

Три дня они не разговаривали.

На четвертый день Нина первой подошла к нему в школе на перемене, сказала тихо:

— Нам надо поговорить, дождись меня.

Он дождался ее, и они вместе пошли домой по осенне холодным, унылым улицам.

Долго шли молча. Потом Нина сказала:

— Не сердись, Петр. Я вела себя как дура. Больше не буду. Просто у меня горе.

Петр, готовившийся произнести назидательную речь и потребовать клятвенных заверений, что она больше не будет ни пить, ни курить, ни… вспоминать своих московских знакомых, сразу забыл обо всем.

— Горе! Какое горе, Нинка? Что случилось?

Нина выглядела несчастной. Щеки побледнели, а нос на осеннем холодном ветру покраснел, она теребила поясок пальто. Шла опустив голову.

Петру стало ее жгуче жалко. Все-таки он свинья. Действительно, не мужик, а баба какая-то. Права Нинка. Он для нее опорой должен служить, а вместо этого занят только собой. Ее делами совсем не интересуется. Вот у нее горе, а он ничего не знает.

— Петр, — она подняла на него взгляд, в котором затаилась печаль, — родители, папа с мамой, возвращаются. Совсем.

У Петра отлегло от сердца. И только-то? Конечно, лучше без них. Но, в конце концов, не могут же они всю жизнь жить за границей. Ну, будут с Нинкой встречаться у него, в парке, в кино, на улице, наконец. А он-то думал…