Чтение онлайн

Вставал

Чуть свет.

Мой дед глядел

Как в воду,

А я — нет.

С утра смотрел он чутко

На божий свет.

Он был без предрассудков,

А я — нет.

В одном он прожил доме

Всю жизнь, дед.

Я — всех домов не помню,

Конца им нет.

Родню берег,

Как око,

Делился с ней.

А вот в моей — нет проку

Ни мне,

Ни ей.

В окно глядел с рассвета,

Молился дед.

А я — с утра в газету,

Потом — на свет.

Легко он делал благо,

А мне — трудней.

Он выкормил ватагу

Своих детей.

А я —

Всего лишь дочку

За жизнь одну.

Он отвечал за рощу,

Я — за страну.

Участок невеликий

Знал дед-лесник.

Одну читал он Книгу,

Я — много книг…

 

* *

*

Кто взошел из крыла, кто — из моря,

Кто Словом был взят, кто — измором.

Кому небо — дом, кому дом под крышей.

Кому жить землей, кому тайной свыше.

Знай, во всем, что живет, есть великая сила.

Между звезд золотых голубые стропила.

Уцепиться за них — как с бедой расквитаться,

Если даже в отрепьях до кончины скитаться.

 

* *

*

Все уходит безвозвратно,

Остаются только пятна

Памяти слепой, —

Лошадь водят по базару

Два цыгана под гитару,

Просят на пропой.

В гору движется паломник…

Над строкой сидит надомник…

На гвозде висит пальто, —

Пыльно в городе уездном,

Память — прорва, как известно,

Что ни вспомнишь, все не то.

 

* *

*

…Но как искры сыплются из печи

Буковки Его. Его слова

Загорятся, как на свадьбе свечи,

И к утру поднимется трава.

Знал я — вдохновения не просят,

Знал — оно у Бога в тайнике,

Будь голодный ты, шатайся босый,

Все равно не унесешь в руке...

Виктора Ерофеева наша критика не любит. Имя его редко употребляется с приличествующими преуспевающему писателю эпитетами: “известный”, “популярный”, “знаменитый”. Чаще пишут: “небезызвестный”, “скандально знаменитый”, “эпатажный”.

“Средних лет эпатажный писатель, знаменитый тем, что не признает в литературе никаких „табу”. Популярен более на Западе, в Германии, чем в России, где о Ерофееве знают только критики да литераторы”, — дает Павел Басинский иронически сухую аттестацию в духе редакционных справок “коротко об авторе” (“Октябрь”, 1999, № 3).

Его обвиняют в назойливой саморекламе, в имморализме, в цинизме, в порнографии, в садизме, договаривались и до “сатанизма”, но при этом подозревают, что звание “сатаниста” и “порнографа” ему приятно. Есть те, кто отдают ему должное как литературоведу, критику, эссеисту, но отказывают в писательском даре, находя прозу искусственной, холодной, мертвой, расчетливо скроенной по рецептам, популярным в лаборатории западных славистов. (Так, Татьяна Касаткина, рассуждая о составленном Ерофеевым сборнике “Цветы зла”, сравнивает его собственную прозу с искусственными цветами — “Новый мир, 1998, № 1.)

Его часто подозревают в тщательно просчитанных пиаровских ходах и корыстных расчетах, и если кто-то из литераторов вздумает составить антологию — о ней будут писать просто как об антологии, но если это сделает Ерофеев — непременно зададутся вопросом: с какой целью? “Некоторым писателям мало быть просто писателями — хочется еще руководить литературным процессом. Составлять обоймы, сколачивать группы, двигать вперед полки, обходить с флангов etc., etc.”, — начинает Владимир Шпаков рецензию на сборник “Время рожать” (“Дружба народов”, 2001, № 10).