Новый Мир ( № 12 2004)
Шрифт:
Все-таки он сильно изменился, хотя внешне и не очень заметно (разве чуть выпятившийся от сытой сидячей жизни животик), а ведь когда-то остро на все реагировал, как д’Артаньян, был стремителен и бесшабашен, собственно, благодаря этому, наверно, и оказался здесь, в этом городе городов, столице мира, — не мог он оставаться в стране, где нет воздуха, где из любого чинуши на тебя глядит усатая морда рябого дьявола, где нет ни сортиров, ни дорог и вообще ничего нет, кроме друзей, но и те вдруг исчезают, и тогда ты чувствуешь себя (его слова) словно в космосе…
Тем более не понимаю, зачем он так сделал.
Мы уже стояли в лифте с моим чемоданом, а она нас провожала, моя квартирная хозяйка — милая пожилая француженка, всю эту неделю терпеливо сносившая мои полуночные возвращения и вообще проявившая себя с самой лучшей стороны. Радушная, она угощала меня по утрам чашечкой прекрасного черного кофе с круассаном, с искренним любопытством расспрашивала про далекую холодную Россию, вздыхала и качала головой. Перед отъездом она застенчиво вручила мне сувениры — небольшой прекрасный альбомчик моего любимого Матисса и пачку молотого кофе, так что покидал я ее дом с теплым благодарным чувством. Мы, чуть вытянув как бы для поцелуя губы, легко соприкоснулись, по местному обычаю, щеками, двери лифта вот-вот должны уже были сомкнуться, когда стоявший рядом со мной Аркадий вдруг метнул на хозяйку — из-под длинного козырька бейсболки — странный такой, быстрый взгляд и неожиданно раскатисто, на весь подъезд рыкнул:
— Au revoir.
Это и впрямь было очень неожиданно, учитывая его низкий зычный голос, в лифте прозвучавший резко и оглушительно — почти как окрик, почти как немецкое hдnde hoch, — бедная француженка обморочно побелела, и на лице ее на мгновение появилось жалкое выражение испуга.
Оно-то и не дает мне до сих пор покоя, словно это вовсе не Аркадий, которого она уже однажды видела вместе со мной, а именно я так диковато с ней простился.
Всю дорогу до аэропорта по лицу приятеля блуждала шалая довольная улыбка, будто он все еще наслаждался своей странной выходкой, а меня все подмывало задать ему вопрос: что это было и зачем?
Впрочем, так я его и не задал — то ли не успел, то ли забыл, и вот с тех пор мне почему-то не по себе.
Бейсбольная шапочка с длинным козырьком, острый мгновенный взгляд, оглушительный львиный рык, бледное испуганное лицо мадам Брижитт…
Когда-нибудь, будет случай, я все-таки еще спрошу его. Всенепременно. Здесь или там.
Нет, правда, зачем он так сделал?
Окрыленная книга
Корин Григорий Александрович родился в городе Радомышле (на Житомирщине) в 1926 году. Автор нескольких лирических сборников. Живет в Москве. “Его стихи — одна пронзительная и очень беспощадная исповедь” (Б. Окуджава).
* *
*
Меж злом и добром
Воздвигнут твой дом —
Прекрасный.
Меж злом и добром
Молодцом-ходоком —
Не шастай.
Меж злом и добром
Не ползай вьюнком —
Опасно.
Меж злом и добром
Не плачь о своем —
Напрасно!
* *
*
И в жизни бывшей и небывшей
Что остается от тебя,
Своей затеей дороживший,
Страничку каждую скрепя.
И зрела по листочку книга
Среди неисчислимых рук.
И каждая строка — верига,
Вверяла сердцу новый звук.
И лики в отсветах иконы
Прослеживали жизнь твою,
И свет вздымался заоконный
Весь в однокомнатном раю.
Покамест двигалась работа
И я над нею вырастал,
Распалась память, словно в сотах,
Рой потерял свой интервал.
Но мне помехою не стала
И возвращалась в нужный миг,
Пустая стая улетала,
Лист превращая в беловик.
Но все равно следы потери
Не возместить мне, не вернуть,
И только свет нетленной веры
Не даст мне потерять свой путь.
К утру из Оптиной пустыни
Молитву старцев вспомню вмиг.
И вмиг уходят мрак и иней
Со стопки окрыленных книг.
Мой дед
Мой дед хранил природу,